Пояснения требует расхождение результатов этого исследования с результатами сходного исследования по гендерно-специфическому функционированию амплификаторов (или интенсификаторов) [3], в котором параметры контекста контролировались более строго [1; 15]. В то время как одно исследование показало, что в письменных текстах женщины использовали больше амплификаторов, чем мужчины [16, р. 249], в другом исследовании мужчины лидировали в их использовании в обучающих компьютерных текстах [15]. В частности, в первом исследовании амплификатор really чаще встречался в текстах женщин, а во втором исследовании - в текстах мужчин. Исследователи Шао и Тао, комментируя противоположность результатов, полученных ими, и в процитированном исследовании, выразили мнение, что это может объясняться тем, что данные цитируемой работы были получены на материале корпуса специализированных текстов относительно ограниченного объема [16, р. 251]. Однако ранее полученные данные были подтверждены впоследствии на материале расширенного корпуса [15]. Кроме того, в исследовании корпуса специальных текстов, в отличие от чисто статистического анализа Шао и Тао, количественный анализ сочетался с качественным (семантическим, прагматическим), при этом особое внимание было уделено уравновешиванию параметров контекста функционирования интенсификаторов, а не только объему корпуса.
Также необходимо отметить, что некоторые аспекты работы Шао и Тао, касающиеся гендерной проблематики, требуют более тщательного теоретического обоснования. Так, функционирование амплификаторов в корпусе BNC связывалось ими с проявлением отношений власти, хотя это довольно странная ассоциация, которая, как правило, не имеет особого значения и поэтому данный аспект амплификаторов не вызывает особых обсуждений в научной литературе. Гораздо более значимыми для амплификаторов представляются их стилистическая, эмотивная и прагматическая функции [10; 15]. Именно благодаря этим функциональным возможностям наречия-амплификаторы считаются лингвистами наиболее яркими и экспрессивными элементами, позволяющими изучать социальные аспекты языка, включая гендерные [1; 15].
В исследовании по изучению выражения позиции собеседников в неформальной коммуникации [13] довольно эклектично была составлена выборка, включающая 180 языковых единиц: в нее вошли элементы различных уровней языка от слова и словосочетания до высказывания и дискурсивной частицы [Ibidem, р. 92]. Однако отбор единиц для исследования должен подчиняться ясно сформулированному критерию. Желательно также определить уровень языковой системы, в рамках которого выполняется анализ. Это помогает сделать изучаемый материал более однородным, четко ограничить область исследования и, таким образом, повысить обоснованность результатов. Упомянутая эклектичность отбора исследованных единиц тоже могла привести к тому, что автором не было выявлено значительных различий, хотя лингвистами они признаются несомненными (см., например: [6; 7]).
В проанализированных исследованиях просматривается повышенная увлеченность количественными методами в ущерб качественным: обрабатывается большое количество исследуемых переменных и параметров их употребления и поэтому результаты иногда сложно поддаются интерпретации и обобщению. Напротив, более четкое определение границ объекта исследования (по семантике, функции, контексту) позволяет получить более сопоставимые и поддающиеся обобщению результаты. Причина расхождения результатов лингвистического анализа, с одной стороны, и метаанализа и корпусного анализа, с другой стороны, состоит в том, что последние использовали большие объемы деконтекстуализированных данных. Проблематичность методологии этих работ заключается в том, что она, по образному выражению Деборы Камерон, использует «телескоп там, где надо было использовать микроскоп» [5, р. 55].
Хотя достоинства исследований, в которых предпринимаются попытки свести воедино большое количество языковых данных, не подлежат сомнению, изучение таких данных требует более тонкого и гибкого подхода. Необходимость статистических работ бесспорна, при этом важно делать работы такого плана более контекстуально-зависимыми, что, в сущности, признавалось или оговаривалось всеми авторами рассмотренных исследований.
Работа Байбера и Бургес может служить примером корпусного исследования, которое предоставило сбалансированные результаты, благодаря четкому определению условий контекста и компактному выбору параметров их исследования [2]. Цель работы состояла в изучении вербального поведения женщин и мужчин в диахроническом аспекте с тем, чтобы верифицировать и дополнить соответствующие результаты, полученные на материале данных синхронного изучения языковых данных. Исследуемыми параметрами были количество высказываний и особенности коммуникативного стиля мужчин и женщин, оцененные по параметру личностный/информационный. Материалом послужил подкорпус текстов драматических произведений из корпуса ARCHER (A Representative Corpus of Historical English Registers), включающий тексты за период с 1650 по 1990 год. Надо отметить, что выборка текстов авторов-мужчин в корпусе оказалась более репрезентативной (189 текстов), чем выборка авторов-женщин (38 текстов). Однако этот дисбаланс был преодолен с помощью использования метода многофункционального многофакторного анализа (MF/MD analysis - multifunctional/multidimensional analysis), разработанного одним из авторов работы [Ibidem, p. 23].
Важно отметить, что в данном случае параметры контекста были четко очерчены. Учитывая, что изучаемая речь мужчин и женщин порождена не в естественных условиях, а отражает представление автора о речи того или иного персонажа произведения, исследованные тексты, прежде всего, были аннотированы в зависимости от автора - мужчины или женщины. Далее в текстах были выделены и изучены все возможные варианты условий коммуникации: мужчина говорит с женщиной (M > F), женщина говорит с мужчиной (F > M), мужчина говорит с мужчиной (M > M) и женщина говорит с женщиной (F > F). Тексты также были разбиты на четыре хронологических периода: XVII, XVIII, XIX и XX век.
Исследование показало, что гендерный параметр создает неоднозначную и довольно сложную картину. Ученым удалось выявить, что авторы предоставляли большее число высказываний персонажам своей, а не противоположной гендерной группы. Это может служить свидетельством того, что положение о доминировании мужчин в разговоре не вполне обосновано, но решающим фактором в данном случае была гендерная идентичность автора текста, а не самого персонажа. При этом ни у авторов-мужчин, ни у авторов-женщин не выявлено, что мужчины говорят больше в смешанных диалогах (M > F, F > M). Было обнаружено, что авторы-женщины представляли своих персонажей более эмоциональными и чуткими, чем авторы-мужчины. В диахроническом плане была установлена тенденция, выраженная в постепенно возрастающем предпочтении авторов к созданию диалога между представителями той же гендерной группы, что и автор (M > M, F > F). Кроме того, отмечалось повышение степени эмоциональности высказываний персонажей к ХХ веку, в особенности, в текстах авторов-женщин. Наконец, были выявлены характерные черты речи персонажей в зависимости от гендерной идентичности собеседника. Итак, более тщательная проработка параметров контекста позволила исследователям выявить не только гендерно-специфические характеристики речи персонажей текстов драмы, но и проследить в них диахронические изменения. Таким образом, вопрос состоит не в том, что гендерные различия ничтожно малы или отсутствуют, а в том, где их искать.
До настоящего момента были выявлены некоторые спорные аспекты, затрагивающие методологические обоснования исследований, в которых акцентировалось сходство в речи мужчин и женщин. Однако помимо методологических, в этих исследованиях требуют уточнения и важные теоретические положения. А именно, это касается проблемы теоретического обоснования гендера и его взаимосвязи с языком.
В рассмотренных работах о гендерном сходстве не пояснялось, что понимается авторами под термином гендер. Следуя логике этих исследований, гендер представлялся как упрощенная дихотомия мужской/женский и принимался как внутренне предопределенное и неизменно присущее качество мужчин и женщин, отождествляемое с биологическим полом, которое в конечном итоге и определяет особенности мужской и женской речи. Отсюда следует, что различия между мужчинами и женщинами в различных сферах, в том числе и в коммуникации, должны присутствовать, причем должны присутствовать повсеместно и постоянно, так как коммуниканты в любых условиях продолжают оставаться мужчинами и женщинами. Поэтому случаи, когда различия между ними не обнаруживались, объяснялись недостаточностью гендерной теории и необходимостью «онвого поворота» в гендерных исследованиях.
Подобное представление гендера как поляризованной дихотомии отражает трактовку гендера с позиций биологического эссенциализма. Такой подход к пониманию гендера уже пересмотрен. С 90-х годов ХХ века более актуальным и продуктивным в гендерных исследованиях признано понимание гендера с позиций социального конструкционизма. В этом понимании гендер представляется не как врожденное качество человека, а как социальный конструкт, воспроизводимый в социальных отношениях различного порядка и поддерживаемый социальными структурами общества. Такая динамическая (перформативная) модель гендерных отношений предполагает, что, хотя гендер и остается неотъемлемой частью идентичности говорящего, его необходимо воссоздавать путем постоянного участия человека в социальных и дискурсивных практиках. Таким образом, использование языка мужчинами и женщинами является для них одним из способов быть мужчинами/женщинами и восприниматься окружающими как носители соответствующих характеристик. В свою очередь, это предполагает, что мужчины и женщины могут сигнализировать о своей гендерной идентичности в различной степени в различных контекстах [4, p. 17].
У такого понимания гендера есть один важный аспект. Если мужчины и женщины прилагают постоянные усилия, направленные на воссоздание своих гендерных характеристик посредством участия в различного рода социальных и коммуникативных практиках, это означает, что гендерная идентичность отражена в языковом поведении не прямо, а опосредованно, через конкретную деятельность или практику [5, p. 50]. Именно последние формируют контекстуальные условия использования языка гендерными группами мужчин и женщин: «хотя мы остаемся мужчинами и женщинами в каждом контексте, наши роли как мужчин и женщин меняются от одной ситуации к другой, а наше языковое поведение отражает эту вариацию» [Ibidem, p. 51]. Такое понимание взаимосвязи гендера и языка делает наиболее актуальным не изучение упрощенной дихотомии, которая либо проявляется, либо нет, а изучение коммуникативного контекста, в котором влияние гендера либо усиливается, либо подавляется.
Например, был проведен эксперимент, тщательно контролируемый в лабораторных условиях, в результате которого не было выявлено принципиальных различий в речи мужчин и женщин по исследованным параметрам [8]. Целью эксперимента было изучение функционирования двух языковых элементов, обычно ассоциирующихся с женским языком: прагматической частицы you know и вопросов в разговорах диад друзей - мужчин и женщин. Эксперимент был разработан так, что в его процессе диадам участников приходилось поочередно менять три «типа коммуникации» (types of talk): спонтанную (знакомство с исследователями и целью эксперимента); тематическую (разговор участников на тему мужской/женской дружбы); сотрудничающую (беседа участников, спонтанно возникающая во время совместного заполнения ими анкеты). Главный вывод, по мнению исследователя, заключается в следующем: вместо того, чтобы говорить о мужском/женском языке, правильнее было бы говорить о том, что тип коммуникации несет гендерные коннотации. Сами стили формируются как мужские и женские именно благодаря участию представителей соответствующих гендерных групп в характерной для них коммуникативной и социальной деятельности, в выполнении свойственных им социальных и коммуникативных ролей. Это смещает фокус анализа с качеств, будто бы внутренне и неизменно присущих мужчинам и женщинам (гендер), на условия языкового контекста и типа деятельности, в которой участвуют коммуниканты [Ibidem, р. 66].
Все это позволяет заключить, что в рассмотренных работах, не выявивших значимых гендерных различий на основании исследования языкового материала, имелись, с одной стороны, проблемы методологического (недооценка роли контекста), а с другой стороны, теоретического плана (представление гендера в виде поляризованной дихотомии).
Подводя итог, необходимо подчеркнуть, что на данный момент представляется преждевременным делать далеко идущие выводы на основании отдельных работ по гендерному сходству, приводящие к противоречивым результатам, и пересматривать ранее полученные данные о гендерной вариативности в языке и коммуникации. Ведь признавая перформативную природу гендера, междисциплинарная гендерная теория должна уметь обосновать как случаи гендерного различия, так и случаи гендерного сходства в языке. Скорее следует признать важность этих работ для определения потенциальных областей исследования и использовать их данные для корректировки аналитических методик, применяемых в гендерных исследованиях, а также для более широкого использования возможностей перепроверки результатов различными методами. По существу, работы по гендерному сходству вполне логично «вписываются» в гендерную теорию, которую можно охарактеризовать как теорию динамики гендера, положения которой настоятельно требуют дальнейшего развития с учетом новых данных.
язык гендерный
Список литературы
1. Васильева И. Б. Функциональная специфика really в компьютерных текстах: гендерный аспект // Европейский журнал социальных наук. М.: Изд-во Междунар. исследовательского ин-та, 2013. Т. 2. № 8 (35). С. 225-237.
2. Biber D., Burges J. Historical Change in the Language Use of Women and Men: Gender Differences in Dramatic Dialogue // Journal of English Linguistics. Sage Publications, 2000. Vol. 28. № 1. P. 21-37.
3. Biber D., Johansson S., Leech G., Conrad S., Finegan E. Longman Grammar of Spoken and Written English. 6th impr. Pearson Education Limited, 1999. 1204 p.
4. Cameron D. Introduction: Why Is Language a Feminist Issue? // The Feminist Critique of Language. 2nd edition. London: Routledge, 1999. P. 1-21.
5. Cameron D. The Myths of Mars and Venus: Do Men and Women Really Speak Different Languages? Oxford University Press, 2007. 196 p.
6. Coates J., Pichler P. Language and Gender. Wiley-Blackwell, 2011. 615 p.
7. Eckert P., McConnell-Ginet S. Language and Gender. Cambridge University Press, 2003. 366 p.
8. Freed A. F. Language and Gender Research in an Experimental Setting // Rethinking Language and Gender Research: Theory and Practice / ed. by V. L. Bergvall, J. M. Bing, A. F. Freed. Addison Wesley Longman Limited, 1996. P. 54-76.
9. Hyde J. Sh. The Gender Similarities Hypothesis // American Psychologist. 2005. Vol. 60. № 6. P. 581-592.
10. Mйndez-Naya B. Introduction to Special Issue on Intensifiers // English Language and Linguistics Cambridge University Press, 2008. V. 12:2. P. 213-219.
11. Newman M. L., Groom C. J., Handelman L. D., Pennebaker J. W. Gender Differences in Language Use: an analysis of 14,000 text samples // Discourse Processes. Routledge, 2008. V. 45. P. 211-236.