Материал: Пнин И.П.. Вопль невинности, отвергаемой законами

ВОПЛЬ НЕВИННОСТИ, ОТВЕРГАЕМОЙ ЗАКОНАМИ

Всемилостивейший государь!

Пред троном я твоим сей повергаю труд

Возмездье мне -- твой взор; мой лавр -- твой

будет суд.

Но ежели снищу твое благоволенье,

Вот все -- монарх! Прочти ты сам сие творенье

1802 года.

Наконец, воцарились милость и правосудие! Голос бедного услышан на престоле! Заслуги награждены, собственность вступила в свои права, добродетель уважена! Наконец, настали сии счастливые времена! Природа восторжествовала; талант восстал из пыли, в которой доселе пресмыкался, и истина везде без страха уже показываться может. Человек сделался человеком; священное чувство человечества возвратило душе его ее благородство и ее величие. О Александр! Добродетели твои воздвигли уже твердые памятники в сердце твоего народа! Отзыв его восторгов, отзыв искренних его о тебе молений громко раздается в мирном селении Петра и Екатерины. Они взирают на тебя, наблюдают все твои движения и с сердечным, умилением к тебе рекут: "Царствуй, Александр, гений кротости и мира! Да блаженствуют народы под скипетром твоим, да будешь отцом их". Но ты и так уже поступаешь с ними, как с детьми своими; терпеливо выслушиваешь их жалобы, без гнева прощаешь их заблуждениям. Цари, конечно, во власти своей подобны богам: для них нет ничего невозможного, особливо для царей добродетельных. Милость во всем успевает, все обезоруживает, все ей покоряется, и жертвы, курящиеся на олтарях ее, еще сильнее возгараются в вечности. Государь, предки твои были законодатели. Ты наследовал их великий дух, тебе предлежит бессмертная слава довершить ими начатое. Само время, кажется, единственно только для тебя сберегало оную. Да основание народного блаженства утвердится на

законах, из природы извлеченных, и да царствование твое как для настоящего, так и для предбудущих веков изобразит истинную науку законодательства.

Прости, государь, дерзновению моему. Я, может быть, первый отважился излить пред престолом твоим чувствования отверженной природы; но я -- россиянин, молод и невиннонесчастлив. -- Вот причины, которые, кажется, довольно достаточны для возбуждения к себе твоего внимания.

Я должен откровенно говорить с моим монархом; чистосердечие есть дань верноподданного доброму царю. Государь, я один из числа тех несчастных, которых называют незаконнорожденными. Брошенный на сей свет с печальною печатию своего происхождения, в сиротстве, не находя вокруг себя кроме ужасной пустоты; лишенный выгод, с общественною жизнию сопряженных, встречая повсюду преграды, поставляемые предрассудками, на коих самые законы основаны; и в том обществе, которого я часть составляю, в котором, равное с прочими имея право на мой покой и на мое счастие, не находить кроме горести и отчаяния и быть в беспрерывной борьбе с общим мнением, есть, государь, самое тяжкое наказание, достойное одного только злейшего преступника. Поставленный однажды в сем мире, уже ли я и мне подобные должны в оном страдать, не видя для себя никакой отрады? Если никто не воспротиворечит мне, что я существую, что также имел некогда родителей и что глас, могущественнейший глас природы дает мне название сына, то для чего же, когда на один шаг приступаю к правам сыновним, тогда законы государственные меня отвергают и не признают меня таковым? Если не одобряют они такого происхождения, то для чего же терпят, когда преступление сие делается гласным? Для чего сии толь важные по последствиям случаи оставляют без малейшего внимания? Для чего законодательство столь далеко отдалилось здесь от природы? Уже ли сын должен во всю жизнь свою наказываться за пороки своего отца? Сие, государь, осмеливаюсь я отдать на суд собственному твоему сердцу; оно лучше решит, должен ли сын отвечать: по законам ли он рожден или нет, и чрез то лишиться всех сыновних прав, отказываемых ему законом уже до его рождения? Какой из таковых младенцов захотел бы вступить в сей свет, если бы только мог знать, какая участь его в оном ожидает? Нет, государь, он, конечно, не вышел бы из утробы своей матери, он сделал бы ее своим гробом.

Если отец, заглушив чувства свои, не хочет видеть плода не позволенной законами страсти, не внемлет первым крикам младенца, возвещающим ему об обязанностях, к которым природа его призывает, отдает его в учрежденное для сего место {Человечество не престанет благославлять имя человеколюбивой учредительницы воспитательных домов! Сколько сохранено сим жертв, долженствовавших погибнуть без сего благодетельного убежища!}, в таком случае младенец, не зная, кому обязан он своим рождением, ничего чрез то не претерпевая, питает сыновнюю привязанность к тому месту, которое призрело его и воспитало. Но чему не подвержены бывают те, которые, возрастая в очах своих родителей и достигши таких лет, в которые рассудок, раскрывая им, кому одолжены они бытием своим, тем живее дает им чувствовать их несчастие; ибо что может быть, государь, жесточее сей несправедливости, прискорбнее для нежного сына, как, знав своего отца, не сметь назвать его сим именем. И когда отец, стараясь скрывать от общества, что он его сын, под личиною друга человечества, дает ему название воспитанника, название, которое в такое вошло употребление, что сии великодушные люди с величайшим успехом научились пользоваться оным на счет попущения закона. Иные, вменяя ни во что самым священнейшим залогом жертвовать преступному своему тщеславию, утешаются гласностию, что имеют столько-то несчастных жертв, с которыми поступают они наравне с своими слугами. Не редко случается, что брат наследует своего брата, что сестра наследует сестру свою, то есть так

называемые незаконные дети делаются собственностию, делаются крепостными людьми законных детей, несмотря, что те и другие суть дети одного отца. Природа! что стало с тобою! Куда девались права твои! Во что обратилось твое святилище, сие сердце, которое вложила ты в грудь родителей и которое каждым биением своим наносит новый тебе удар!

Но если есть еще честные люди, которые, поступая согласно с совестию, почитая наравне с убийством отказаться от детей, данных им природою в награду их страсти и в большее утверждение их союза, и которые, прилагая для воспитания их все попечения, каковые только горячность нежного отца к детям внушить может; то видим, когда судьба, позавидовав счастию таковому, пресекает их дни, а с оными и все виды, которые во время жизни своей простирали они на пользу своего семейства; тогда пораженная таковым ударом мать впадает с невинными жертвами своими в бездну зол. Чей долг в сем случае призрить их? К кому прибегнуть они должны? -- К законам? Они не примут их жалобы. К наследникам? Хорошо, если найдут в них человеков. -- Но печальный опыт доказывает, что сии несчастные существа, лишенные всякой помощи, чаще всего влачат горестную жизнь, претерпевая язвительные насмешки, довершающие их нищету и отчаяние.

Какое сердце не тронется, смотря на сии ужасные картины, посрамляющие человечество! Ужели вопль невинности будет только разноситься в воздухе, и никакая благодетельная рука не исторгнет у развращения кинжалов, остримых им на ее погубление! О государь! доброта твоея души, соглашенная с мудрою твоею деятельностию, коея повсечасно даешь ты нам сладчайшие вкушать плоды, составляет единственную надежду, что ты склонишь человеколюбивый слух свой к сим невинно-несчастным и даруешь им принадлежащие им права. Великая и по делам своим бессмертная Екатерина II, по законам и сердцу которыя ты следуешь, чувствовавши всю важность сего предмета, в премудром Наказе своем, данном ею Коммисии о сочинении проекта Нового Уложения, предписала для сих несчастных сделать потребные узаконения; ибо родившийся, говорит она, требует призрения {Часть вторая. О праве особенном. Стр. 199.}. Так рекла Екатерина, и божественная душа ее, блистая в чертах сих, являет миру, сколь мысль сия достойна человеколюбивых государей. Тебе, монарх, остается совершить оную. Лавры, венчающие главу героев, увядают скоро на развалинах, кровию человеческою дымящихся; одна лишь память царей добродетельных, царей законодателей благословляется потомством, и слава их, стареясь, расцветает.

Источник сего нравственного зла происходит сколько от неуважения, столько и презрения к супружеству, сему священному постановлению, долженствующему составлять душу государственного тела, быть основанием общественного здания, без чего не будет оно твердо, рушится, и великие потребны уже будут пожертвования для восстановления оного. Древность, обильная опытами, подтвердит сию истину. Не видим ли мы, как, с одной стороны, многие государства процветали и восходили на высочайшую степень могущества, когда супружество, сохраняя свою силу, было уважено. Не видим ли, с другой стороны, как погибали они под собственными своими развалинами, когда оно ослабевало и преставало быть стражем общественных законов. Супружество, назидая, сберегает нравы, нравы сберегают законы, законы сберегают свободу. Вот священный характер, супружество изображающий! Оно, сохраняя тишину и согласие в недрах семейств, утверждает чрез то мир и спокойствие общественное; оно образует юные сердца детей, последующих обыкновенно во всем своим родителям, которые тем сильнее понуждаются помышлять о своих должностях, ибо обязаны в том бывают своим примером. Но если, несмотря на все сии виды, толикие общественные пользы в себе заключающие, если вопреки природе, вопиющей противу несправедливости, некоторые отцы, делаясь сугубо

преступными как чрез нарушение законов честности, так и чрез небрежение прижитых ими детей, смеются над сими обязательствами; тогда закон, орудие правосудия, долженствующий без лицеприятия осуждать подобный поступок и порочную связь таковых родителей, обратя на них весь стыд и поношение, как справедливое возмездие за предосудительное их поведение, да не ограничит себя сими только исследованиями, но да прострет оные и на их детей, которым, кажется, для того только даровали они жизнь, чтоб о них совсем не думать. Уже ли сии невиннонесчастные, которые суть также, государь, твои подданные, должны исключительно оставаться без всякого права, без всякого закона, на который могли бы они опереться, и который бы под эгидом своим мог в случае спасать их невинность?

Человеколюбие твое, государь, ободряя меня в моем предприятии, внушило мне смелость всеподданнейше представить в рассуждении сего то, что, может быть, при первом взгляде поразит воображение и покажется странным; но которое, тем не менее, справедливо, ибо основано на самой природе. Мой долг есть изобразить истину в настоящем ее виде, и тщетны бы в сем случае были усилия искусства, старавшегося под пленительными красками истины представить ложь; ибо она никак не скрывала бы от прозорливой мудрости моего монарха, коего беру я смелость просить прочитать меня до конца.

I. Если законы природы существовали прежде законов человеческих, если они одни только постоянны, то законы общественные тогда лишь только назваться могут справедливыми, когда с оными бывают согласны. Если отец, приживши непоз-воленным образом детей, нарушил чрез то законы гражданственные, то какому бы он ни подвергал себя за то осуждению, со всем тем не может, без нарушения справедливости, лишен быть права признать их своими, ибо он есть отец, ибо право сие предоставляется ему законом природы. Следовательно, та же самая справедливость требует, чтобы таковые дети поступали в число законных детей.

Примечание. Сколько страждущих жертв чрез позволение сего воскреснут, монарх, из-под бремени теснящего их закона! Сколько детей возвращено будет чрез сие отцам их, которые, может быть, терзаясь грызением совести и желая от всего сердца признать их своими, лишены днесь сего естественного права!

II. Если кто от незаконно прижитых им детей своих отрекаться станет, а матери их или и сами дети, что он отец их, в том доказать могут; тогда справедливость обязывает его признать их своими: почему сии дети входят также во все права законных детей.

Примечание. Но сие божественное благодеяние может только простираться на будущие роды; то есть о того времени, как законодатель заблагорассудит учредить таковое постановление. Детям же, находящимся ныне в равных сему случаю обстоятельствах, да определится законом часть из имения отцов их. Сим образом, по крайней мере, обеспечится их состояние и защитится их невинность.

III. Если же матери или незаконно прижитые их дети, кто суть были отцы их, доказать не могут, в таком случае та же самая справедливость ограничивает право сих детей одною только свободою избирать себе род состояния, какой они пожелают.

Примечание. Право сие может действовать на все времена, как на прошедшие, так и на настоящие и будущие. И хотя сей закон, по некоторым отношениям, существует, но он, как видеть можно, есть только последствие двух выше сего приведенных мною пунктов, из которых, выключая первого по ясному в нем изображению сущности самого дела, как сей так и вторый пункты требуют особенного исследования.

Люди, не имеющие нравственности, люди, почитающие честность химерою, не видящие никаких препон в последовании внушению постыдных своих страстей, конечно, в случае ни во что поставят отрекшись от детей своих, особливо если могут еще надеяться укрыться от очей закона, долженствующего на сей конец сделать положительное определение, какие именно доказательства со стороны матерей и детей в рассуждении их отцов им принимаемы быть могут, дабы всякой, имея в виду сие постановление, мог по оному предпринимать свои меры. Чрез это пресекутся все затруднения в разбирательствах, число дел нимало не умножится, потому что течение оных будет свободно.

Но если, относительно к третьему пункту, не все дети равно будут счастливы в отыскании своих родителей, то, по крайней мере, получат все на оное равное право. Сим образом облегчится жребий их, и закон, оградя невинность сих несчастных, поставит их на одну черту с прочими сынами отечества, которое, открыв им свои недра, утешит их и успокоит. Они не столько будут сожаления достойны, что отцы их остались от них в неизвестности, сколь несчастны они теперь, будучи лишены прав потребовать их пред судилище законов и вопросить их: скажите, нечувствительные, пред зерцалом истины, обнаружьте сердца свои! Почто вы нас отвергнули? Почто скрывали себя от нас, скрывали, что вы виновники нашего бытия? Почто еще гнушаетесь нами? Разве мы сего достойны? Разве препятствовали вам в ваших наслаждениях? Скажите, что могло вас таким образом противу нас вооружить? Почто вы нас не любите? Или сего чувства не дала вам природа, или, ввергнув нас в поношение и отчаяние, тайно наслаждаетесь нашею горестию и нашими слезами? -- Отцы! Отцы! Если глас совести может еще сколько-нибудь быть внятен для сердец ваших; если природа может еще в вас пробудиться, о, сколь были бы велики, если бы могли сделаться теперь справедливыми! Если хотите избежать раскаяния, непременно постигнуть вас долженствующего, то способы к тому еще вам открыты. Теките к престолу добродетельнейшего из царей, повергните себя перед оным. Александр примет просьбы ваши, ваш долг оправдать перед ним невинность ваших детей и возвратить им то, чего вы их лишаете.

Наконец, остается рассмотреть: не ослабнет ли чрез сии постановления супружество и не увеличится ли еще более зло предупредить желаемое? [sic]. -- Я буду в сем случае руководствоваться опытом.

Если возьмем мы теперь супружество в том состоянии, в каком оно есть, а не в том, в каком быть должно, и как выше сего мною представлено; то увидим, что оно большею частию не иное что изображает, как подлый торг богатства и тщеславия, как совокупление имений, а не союз людей. Чего можно ожидать от таковых браков? Ничего более, как величайших и беспрерывных зол.