Поэзия С.С. Аверинцева как альтернатива классической традиции в русской литературе
аверинцев поэзия литература русский
Бухаркин Петр Евгеньевич
Санкт-Петербургский государственный университет
Предметом статьи является вопрос об альтернативах классической традиции в русской литературе конца XVII -- Х1Х в. Под классической традицией понимается исторически связанная совокупность безусловно и безоговорочно образцовых авторов и таких же текстов, воспринимающихся эстетически совершенными в абсолютной степени. Последнее определяется достижением данными текстами конечных целей мимесиса, состоящих для классической традиции не в подражании действительности, но в прозрении в ней уровня идей, в стремлении воплотить эйдос в земном слове. В статье рассматривается поэзия С. С. Аверинцева. Анализ ее тематических, жанровых и стиховых доминант позволяет увидеть в ней своеобразное развитие литературных тенденций конца XVII -- начала XVIII в., связанных с трансформацией автохтонных художественных начал, породивших целый ряд самобытных текстов, в том числе -- поэтических. Данные произведения существовали как бы в двух измерениях: традиционной словесности и западноевропейского литературного пространства; их можно было прочитать при помощи сразу двух этих, столь различающихся, культурных кодов. Подобная историческая соотнесенность позволяет усмотреть в поэзии Аверинцева попытку представить классическую традицию русской литературы как непосредственное развитие средневековых словесных начал в их московском изводе. Подобная позиция находила опору в филологических концепциях ученого и подтверждалась высказываниями ряда литературоведов и стихотворной практикой близкой к Аверинцеву О. А. Седаковой. В статье ставится вопрос о соответствии таких представлений историко-литературным фактам: была ли поэзия Аверинцева актуализацией действительно существующих в русской словесности потенций или же она -- филологический эксперимент, попытка навязать умозрительные представления живой ткани литературной истории? В связи с этим возникает и более общая проблема -- а существуют ли в русской литературе основания для того, чтобы представить сугубо национальные явления в качестве носителей классической традиции?
Ключевые слова: русская литература, фольклор, духовные стихи, тонический стих, силлабическая поэзия, классическая традиция, филология, С. С. Аверинцев, О. А. Седакова.
Petr Evgen'evich Bukharkin
St. Petersburg State University,
The poetry of S. S. Averintsev as an alternative to classical tradition in Russian literature
The subject of the article is the question of alternatives to classical tradition in the Russian literature of the late 17th -- 19th centuries. Classical tradition is understood as the historically connected plurality of obviously and absolutely model authors and model texts which are perceived as aesthetically perfect in absolute degree. Such perfection is determined by the fact that these model texts reach the final goals of mimesis, which for the classical tradition consist in viewing the world of ideas and intending to incarnate eidos in the real language, rather than an imitation of reality. The article studies the poetry of S. S. Averintsev. The analysis of its thematic, genre and verse dominating features allows to see the peculiar development of literary trends of late 17th -- early 18th centuries in Averintsev's poetry connected with the transformation of autochthonous artistic sources which generated a whole range of original texts, including poetic ones. These works existed as if in two dimensions: that of traditional literature and that of Western European literature. Such historic correlation made Averintsev's poetry an attempt to present the classical tradition in Russian literature as a direct development of medieval verbal principles in their Moscow variant. A similar position was supported by philological conceptions of the scholar and was also confirmed by statements of a number of literary critics, as well as by poetry of O. A. Sedakova, congenial to Averintsev. The article raises the question of correlation of such perceptions with historical and literary facts: was Averintsev's poetry the actualization of the potentials that really existed in Russian literature?
Keywords: Russian literature, folklore, spiritual verses, accentual verse, syllabic poetry, classical tradition, philology, S. S. Averintsev, O. A. Sedakova.
В изучении русской литературы «долгого» XVIII в., включающего в себя и вторую половину предшествующего столетия, и начало XIX в., имеется один -- не изъян, и не слабость, -- но некоторая проблема: эта литература в большинстве случаев рассматривается сама по себе, в своих собственных пределах Здесь есть определенная параллель к древнерусской книжности, с той только разницей, что применительно к Средневековью подобный подход кажется более оправданным: оно в несоизмеримо большей степени отделено от Нового времени, к которому XVIII столетие принадлежит (в случае русской культуры -- вне всякого сомнения с 1730-х годов).. Конечно, подобная «изоляция» литературной жизни XVIII в. знает исключения, но они в целом не меняют общей картины.
Такой подход имеет несомненные преимущества, его позитивные результаты очевидны при обращении к историографии русской литературы интересующего нас времени, в том числе -- и самой недавней. Но вместе с тем он с неизбежностью приводит к сжатию того культурного пространства, в которое помещается русская словесность XVIII в. А это в ряде случаев препятствует осознанию некоторых важных проблем литературной истории -- и того времени, и русской литературной истории вообще. К ним относится и судьба классической литературной традиции в русской культуре.
Классическая литературная традиция, так же как и базовая по отношению к ней категория классики, имеет в науке (как современной, так и прошлой) совсем разные смыслы, но наиболее распространенным и адекватным самому явлению представляется ее понимание как исторически связанной совокупности безусловно и безоговорочно образцовых авторов и таких же текстов, воспринимающихся эстетически совершенными в абсолютной степени. Последнее определяется достижением данными текстами конечных целей мимесиса, состоящих для классической традиции не в подражании действительности, но в прозрении в ней уровня идей, в стремлении воплотить эйдос в земном слове (см. об этом: [Панофски 2002]). Впрочем, такое осмысление мимесиса не препятствовало обращению к земной конкретике, которым отмечено едва ли не большинство наиболее репрезентативных памятников классической эпохи (о возможности такого совмещения см., в частности: [Ауэрбах 2004]). Классическая традиция имеет отчетливо маркированный исток, свое начало, осознаваемое всеми ее представителями, причем осознаваемое не просто как начало, но и как -- что принципиально важно -- эстетический идеал и художественный ориентир. Таким началом и ориентиром для европейской классической традиции была античность: «.. .отношение к античности есть душа такой (т. е. классической. -- П. Б.) литературы» [Пумпянский 2000: 30]. Тем самым классическая традиция воспринимается той или иной национальной культурой как пересаженная с другой культурной почвы, как заимствованная, а затем постепенно осваиваемая [Аверинцев 2005].
В русской литературной культуре возникновение такой классической традиции, осознаваемой именно как классическая, относится скорее всего ко второй половине XVII -- началу XVIII в., времени, отмеченному самыми кардинальными культурными переменами. Крайне важной из этих перемен было расщепление великорусской культурной жизни того времени на две составляющие; расщепление это в полной мере затронуло и словесность, стремительно становящуюся как раз в это время российской.
С одной стороны, существует автохтонная литература, переживающая несомненный расцвет: она не просто активизируется, но и модифицируется, порождая принципиально новые явления. Среди них -- повествовательная проза нового типа; в первую голову здесь следует назвать фикциональные нарративы -- «Повесть о Савве Грудцыне» или «Повесть о Тверском Отроче монастыре», и, тем более, Житие протопопа Аввакума. Аввакум, бескомпромиссный, более того, крайне агрессивный традиционалист в религиозных вопросах, как писатель был открыт всему новому, как бы опережая дальнейшее развитие русской прозы: «Выражая дух своей эпохи, Житие в то же время в формально-литературном отношении основывалось не столько на конкретной традиции современной ему повествовательной литературы, сколько на таких формах устной художественной речи, которые будут осваиваться русской литературой много позже, в период становления и развития реалистической прозы (Пушкин, Гоголь, Лесков, Толстой)» [Демкова 1974: 167]. Также следует указать на столь оригинальное для древнерусской книжности явление, как так называемая демократическая сатира, и, что особенно важно для дальнейшего, -- на письменную поэзию («Повесть о Горе-Злочастии» или же поэтическое творчество Петра Квашнина-Самарина).
С другой же стороны, с середины XVII в. начинается быстрый процесс формирования элитарной словесности, в целом представляющей собою сложный результат европейского заимствования через польское посредство, да еще и в украино-белорусском его преломлении. Эта культура в литературных своих регистрах дает такие феномены, как силлабическая поэзия, театр, торжественная ораторская проза, и таких авторов, как Симеон Полоцкий, Димитрий Ростовский, Стефан Яворский, Феофан Прокопович, менее заметный, но едва ли менее интересный Ян Белобоцкий (он же Андрей Христофорович), из великороссов -- Карион Истомин и Сильвестр Медведев, а позднее, уже в существенно трансформированном виде, -- Петр Буслаев, А. Д. Кантемир или В. К. Тредиаковский.
Бесспорно, между двумя ветвями русской литературы второй половины XVII -- начала XVIII в. не существовало непроходимой пропасти, целый ряд явлений сочетает в себе оба данных начала, например такой литературный шедевр, как песня П. А. Квашнина-Самарина «Свет моя, милоя-дорогая...», являющаяся, замечу, не фольклорной записью Так полагал ее первый публикатор М. Н. Сперанский [Сперанский 1932]., но продуктом индивидуального письменного творчества См. глубокий анализ этого текста Н. С. Демковой [Демкова 1985].. И все же это во многом существенно различные явления, в том числе -- по своему генезису Пожалуй, с наибольшей отчетливостью о разделении русской литературной культуры интересующего нас времени на две составляющие писал Н. С. Трубецкой в работе 1927 г. «К украинской проблеме» [Трубецкой 1995].. Повторюсь: одно -- автохтонное, другое, при всех возможных оговорках, -- заимствованное.
Классическая литературная традиция в ее проявлении в русском слове, казалось бы, несомненно восходит ко второй составляющей культурных движений второй половины XVII -- начала XVIII в. -- к полученным от Западной Европы культурным импульсам, т. е. к элитарной словесности. Так понимал суть дела Л. В. Пумпянский -- едва ли не единственный исследователь, попытавшийся увидеть историю русской литературы под углом классической традиции [Пумпянский 2000]. Актуализация этой классической традиции во второй половине XX столетия, связанная прежде всего с творческими поисками И. А. Бродского (однако не его одного), также обращает нас к данному регистру литературной жизни: об этом свидетельствуют, в частности, интерес Бродского к Кантемиру или его достаточно последовательные опыты воспроизведения интонаций силлабического стиха (см. об этом: [Бухаркин 2017]).
Но был ли это единственно возможный вариант классической традиции в русской литературной истории? Не была ли открыта для русской литературной культуры иная ее разновидность -- разновидность, восходящая к московской, т. е. сугубо своей, литературной почве? Ответ на такие вопросы, важность которых, думаю, не требует отдельного комментария, как представляется, может быть получен только в исторической ретроспективе, т. е. при рассмотрении их в предельно раздвинутом временном пространстве: некоторые, возможно негромкие, но, как кажется, культурно чрезвычайно весомые поэтические явления все той же второй половины XX в. (на которую, как только что говорилось, падает оживление классической традиции) предоставляют материал для того, чтобы дать на поставленный выше вопрос далеко не однозначно отрицательный ответ. Главной фигурой здесь окажется С. С. Аверинцев, Аверинцев как поэт.
Поэтическое творчество занимало в колоссальном по многоликости словесном делании Аверинцева место весьма скромное; свои стихи, да и то совместно с выбранными переводами, он издал лишь однажды, в самом конце жизненного пути Аверинцев С. С. Стихотворения и переводы. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2003. -- Далее ссылки на это издание приводятся в тексте статьи с указанием в квадратных скобках его названия и страницы.. Впрочем, если учитывать аверинцевские переложения Священного Писания -- как Нового Завета (все три синоптические Евангелия: от Матфея, от Марка и от Луки), так и Завета Ветхого (Книга Иова, Псалмы Давида) Аверинцев С. С. Собрание сочинений. В 4 т. Т. 1: Переводы: Евангелие от Матфея. Евангелие от Марка. Евангелие от Луки. Книга Иова. Псалмы Давидовы. Киев: Дух 1 лиера, 2004., а также занятия раннехристианской сирийской литературой От берегов Босфора до берегов Евфрата: антология ближневосточной литературы I тысячелетия н. э. Аверинцев С. С. (пер., предисл., коммент.). М.: МИРОС, 1994., то и объем его поэтико-переводческой работы (в которой оригинальная поэзия и переводы-переложения трудноотделимы друг от друга), и ее место в его трудах в целом окажутся достаточно значимыми. К этому надо прибавить огромный калибр личности Аверинцева, почти сразу воспринятого как явление русской истории: «Он встал <...> в ряд необыкновенных явлений десятилетия (имеются в виду 1960-е годы. -- П. Б.), и ряд этот многое предвозвещал в последовавшей нашей истории общей, не только литературной: Солженицын, Бахтин, Аверинцев. Они один за другим явились тогда из уже не подозревавшихся нами скрытых русских глубин» [Бочаров 2012: 269]. Кроме того, Аверинцев имеет для нашей темы и, так сказать, партикулярную весомость; вряд ли для кого из русских филологов (не считая Л. В. Пумпянского) классическая традиция была столь дорога, как для Аверинцева; вспомним хотя бы название одной из наиболее серьезных филологических его книг: «Риторика и истоки европейской литературной традиции» [Аверинцев 1996]. И наконец -- стихотворные опыты Аверинцева (при некоторой маргинальности для его творчества в целом) обладают несомненной оригинальностью; они отмечены «лица необщим выраженьем» (Е. А. Боратынский) -- а это свидетельствует о таланте. Все это и делает его небольшое в сущности собственно поэтическое наследие предельно важным для нашего историкокультурного сюжета.
Корпус оригинальных стихотворных сочинений Аверинцева действительно невелик; к тому же его поэтические упражнения отмечены достаточно отчетливым экспериментаторским характером. Это относится и к их тематике, и к жанру, и к стиховой материи. Имея в виду тематический уровень поэтических сочинений Аверинцева, надо сказать, что в нем с очевидной несомненностью доминируют духовно-христианские темы, на что указывают заголовки -- как циклов, в которые сгруппировано большинство оригинальных текстов сборника («Молитва о словах», «Сын человеческий», «Ангелы народов»), так и отдельных стихотворений («Стих о святой Варваре», «Благовещенье», «Молитва о последнем часе»). Даже в тех случаях, когда речь не идет о религиозных переживаниях в узком и точном смысле, в поэтических произведениях Аверинцева неизменно демонстрируется -- воспользуюсь выразительными словами Н. Н. Казанского -- «распахнутость души перед Богом, прославление Бога в его путях и осмысление этих путей» [Казанский 2013: 292], что, в конечном счете, и составляет основной предмет христианской религиозной лирики.