Одновременно с появлением первых судебных решений возникает необходимость обеспечить возможность принуждения к индивидам, не желающим по каким-либо причинам сообразовывать свои действия с принятыми судебной властью решениями.
Несмотря на общепринятое в ранний период развития российского государства понимание исполнительного производства как части гражданского судопроизводства, анализ и спал ни тельного законодательства позволяет прийти к выводу о том, что исполнительные действия, независимо от того, какой исторический этап развития законодательного регулирования подвергается анализу, предполагались настолько простыми, что в большинстве своем поручались не судьям (судам) как органам власти, обладающим специальными качествами, которые необходимы для решения первой задачи, а другим, «низшим» органам (праветчикам, полиции, волостному и сельскому начальству, позднее - судебным приставам, органам милиции и волисполкома судебным исполнителям).
Исключение здесь составляет период с 1261 по 1649 г., когда судьи могли сами исполнять решения по делам о недвижимом имуществе, однако они вправе были поручить совершение исполнительных действий и назначенным ими же самими лицам, из чего можно предположить, что судьи вряд ли пользовались правом исполнения.
Исследование исполнительного процесса в этом отношении всегда было делом неблагодарным. С одной стороны, приходилось придерживаться официальной версии о том, что «процесс приведения решения в исполнение является частью общего гражданского судебного процесса, а все действия по исполнению должны совершаться в том же порядке и теми же основными приемами, что и действия самого суда по разбору дела». С другой стороны, нельзя было не заметить, что исполнение решений всегда «находилось в руках менее квалифицированных работников».
В числе первых российских источников права, содержащих нормы исполнительного характера, можно отметить Договор Олега с греками, в котором было установлено, что «с виновного должно взыскать иск вполне, если же он не может заплатить все, то должен отдать все, что имеет, и присягнуть в том, что нет никого, кто бы мог ему помочь в уплате», а также Русскую Правду, где предусматривалась возможность поступать с должником-купцом по «произволу» хозяина погибшего по вине этого купца товара.
Однако «нормами исполнительного права» названные правоположения можно назвать лишь условно. Указанные российские правила практически повторяют положения древнеримского права. по которому сам кредитор при наступлении срока платежа мог арестовать должника и путем продажи его с публичных торгов получить удовлетворение из вырученной суммы либо держать ответчика у себя до полной отработки долга. Таким образом, расправа по обязательствам могла производиться без суда и состязательного или следственного начала. Подобные нормы содержались в договоре Новгорода с немцами 1261 г. По Новгородской Судной грамоте стороне дозволялось получить самостоятельное удовлетворение от должника, но лишь по истечении срока на добровольное исполнение, который в случае спора мог устанавливаться и в судебном порядке. Как видим, исполнительное производство в это время могло существовать совершенно автономно от гражданского процесса, так же как и последний мог обходиться без исполнительного.
С течением времени самовольная расправа была запрещена, арест стал налагаться только с разрешения судебной власти. Однако на окраинах Российской империи вплоть до XVII в. признавались законными действиями кредитора, самоуправно завладевшего заложенным ему должником имуществом после просрочки платежа.
Первая реформа исполнительного производства в России 1261 г. обращает на себя внимание появлением первого законодательно урегулированного способа исполнения судебных решений, получившего название «отдача головою». «Отдача головою» предусматривала лишение несостоятельного должника и членов его семьи (жены, детей) свободы и продажа их в рабство с торгов.
Если же взыскатель был в единственном числе, он мог взять должника к себе в рабы. Чуть позже «вечное рабство» было заменено временной работой, при которой должник либо сам отрабатывал долг, либо его могли выкупить другие лица. Подобная мера исполнения достаточно привлекательна в силу своей эффективности, но заметим, что эта мера для демократического государства, конституционно не признающего принудительный труд, невозможна.
Реформа 1261 г. интересна и тем, что в ходе ее реализации появились первые должностные лица, специализирующиеся на исполнение судебных решений о взыскании денежных сумм, названные «праветчиками». Задача «праветчиков» состояла в том, чтобы «доправить иск», т.е. реально передать заимодавцу присужденное ему с ответчика имущество или денежные средства без лишения свободы должника.
Соответственно меры, которые применяли праветчики к должникам, назывались «правежем», а при неэффективности правежа ответчика отдавали заимодавцу головой до выкупа. Контроль суда за процессом исполнения по реформе 1261 г. ограничивался реализацией решений о правесобственности на землю, которым в Средние века в России придавалось особое значение. Исполнение таковых решений поручалось особо назначенным в судебном порядке лицам, но могло производиться и самими судьями.
Глава 2. Виды судов в древнерусском государстве
.1 Общинный суд
Будучи крупной и сложной по структуре формой социальной организации, община могла существовать лишь при наличии высокоразвитой системы самоуправления. В крестьянской общине данная система представляла собой результат эволюционного развития древнейших самоуправленческих потестарных институтов, была преемницей народоправия, почти универсального явления во времена Древней Руси, но позднее она поддерживалась в среде крестьянства - самого близкого к земле социального сословия и самого широкого слоя российского населения.
Крестьянское народоправие в общинах немного уступало по масштабу раннегосударственному, но, несомненно превосходило его по опыту, способности сохраняться в условиях ограничений, противодействия, тяжелого ревниво-подозрительного контроля со стороны усиливающейся централизованной бюрократии.
Если представить себе общину как самоуправленческую организацию и рассматривать ее именно в этом аспекте, то центром и главным звеном ее будет сход - общинный, деревенский, сельский. В нем четко определяется то, что мы сегодня называем непосредственной общественной демократией, представлена наиболее гибкая и жизнеспособная форма, восходящая ко временам, когда люди, объединенные в самоуправляющиеся группы, сообща решали дела, действовали солидарно и с общего согласия.
Деревенские суды были для большинства общинников понятнее и ближе, чем государственные: здесь, казалось им, легче найти правду, получить справедливое удовлетворение своих претензий. Общинное судопроизводство основывалось на местных обычаях, в которых худо-бедно, но разбирался простой мужик, государственные суды руководствовались законами, совершенно непонятными крестьянину. Он горько и искренне недоумевал, когда, будучи по сельским понятиям правым и сознавая эту свою правоту, проигрывал дело по закону в волостном суде или у мирового судьи. Его отталкивали формализм, казенщина и бездушие судебных чиновников, чего не было и не могло быть в общинной среде. Деревенские судьи приступали к рассмотрению семейного, земельного или иного спора, имея о нем достаточно четкое представление не столько со слов сторон, сколько по личным наблюдениям, собственным впечатлениям, ибо на их глазах возникал и разгорался конфликт в семье или между соседями. Зная, как правило, всю «подноготную» спора, они не испытывали особой потребности в том, что в судах государственных называется «сбор и анализ доказательств»: «Когда дело известно всему миру, к чему доказательства? Мир тогда вступится за правого». Столь осведомленных судей трудно ввести в заблуждение, обмануть, перехитрить, обвести вокруг пальца, воспользовавшись простодушием соперника. Так что, если судьи не подкуплены, что, к сожалению, бывало в последние времена существования общины, можно было вполне рассчитывать на справедливый приговор. «Крестьяне очень дорожат сельским судом, несмотря на отсутствие в нем всякого легального авторитета». Преимущество общинных судов перед волостными выразилось в их эффективности; несмотря на отсутствие всякой поддержки со стороны государства и закона, отмечал И.Г. Оршанский, им удается до конца решать большинство крестьянских дел. С.В. Пахман утверждал, полагаясь на некоторые статические данные, что две трети дел, подлежащих рассмотрению в волостных судах, заканчивались примирением в общине.
Выше было сказано, что примирение сторон и разрешение дела по существу являлись двумя важнейшими функциями общинных судов, но в действительности они часто сливались. В любом случае сельские сходы и суды не считали для себя возможным отпустить спорщиков врагами. Примирение могло состояться в форме взаимного отказа сторон от своих претензий, после чего действительно в разрешении спора, по существу, не было надобности. Но чаще всего примирение в суде достигалось без отказа от претензий с чьей-либо стороны путем компромисса, мировой сделки. Это действительно сделка с точки зрения гражданского права. «Как сделка, - писал С.В. Пахман, - примирение составляет ту форму частного охранения прав, при посредстве которой стороны разрешают, по обоюдному согласию, спорное или сомнительное юридическое отношение, не прибегая к содействию суда. Но обыкновенно мировые сделки заключаются при посредстве самого суда, и даже большей частью по инициативе последнего. Становясь в такую связь с судебным разбирательством, мировая сделка как бы заменяет собой судебное решение, является его суррогатом, так что решение служит лишь формальной санкцией добровольного между сторонами соглашения»9. Большую часть своего времени судьи затрачивают на увещевания, уговаривание сторон с тем, чтобы склонить их к прекращению тяжбы и разойтись с миром. Если тяжущиеся сильно распалялись во взаимных обвинениях и попреках, судьи прекращают судоговорение, откладывают дело на некий срок, чтобы дать спорщикам время успокоиться, одуматься, прийти в себя. Со временем все образуется, считали крестьяне, спор потеряет остроту и сам собой прекратится. Этот народный прием улаживания конфликтов является очень древним по своему происхождению и успешно применялся даже в делах кровной мести. Практически все категории крестьянских дел гражданско-правового характера могли завершиться примирением в форме мировой сделки.
Процессуальная сторона общинного судопроизводства была сравнительно простой. Прежде всего, предполагалось, что обе стороны в процессе должны быть активными, охотно давать пояснения, признавать очевидные, хотя бы и невыгодные для исхода дела, неприятные для них факты. Искренность поведения крестьянина в суде оценивалась высоко, а упрямство, наглое запирательство, сокрытие нужных для правильного судебного решения сведений и фактов, наоборот, резко порицались. Общинное судопроизводство, вообще говоря, зиждилось на вере и доверии, истец, не имевший ни одного доказательства, подтверждающего его требование, мог все же рассчитывать на решение в свою пользу, если сам ответчик это требование признал. Суд при этом отмечал: «Ответчик сознался, что он действительно поступил с истцом против совести». Во многих случаях деревенский суд оказался бы беспомощным, если бы рядом с ответчиком стоял хитроумный защитник, внушающий ему - «не сознавайся!», «не доказано - не виноват!». Вот почему представительство интересов сторон в общинном судебном процессе, как правило, не допускалось. Материал для обоснования приговора должен быть получен из первых рук, общинный суд предпочитал иметь дело с самим ответчиком, разговаривать именно с ним, а не с его представителем. В государственном суде в интересах ответчика речи произносит в основном профессионал - адвокат, «дорогой друг» всех ответчиков и обвиняемых. Как учит официальная юриспруденция, «золотое правило ответчика в гражданском процессе - уменье молчать», пусть за него все скажет адвокат: так будет лучше!
Наблюдая плоды адвокатской деятельности в волостном суде, вследствие которой правый уходил из суда обвиненным, а виноватый - оправданным, русские крестьяне в большинстве своем выработали стойкое непринятие фигуры адвоката, которого они нередко называли брехунцом. Возможно, что и по этой причине представительство сторон не вошло в процессуальный обиход судов общины. Вообще, деревенские судьи стремились основывать свои решения на фактах, которые ответчик сам бесхитростно признавал, в целом соглашаясь с вынесенным не в его пользу приговором. Когда, получив справедливый приговор, он уходил из суда злой и недовольный, значит, правда не дошла до его сознания; в этом случае судьи ощущали некоторое неудобство, полагая, что в деле не поставлена последняя точка, не достигнута конечная цель судопроизводства. У государственных судов столь тонких проблем этико-правового характера, наверное, никогда и не было. Когда два почтенных селянина вставали перед судом - один в качестве обвиняемого, а другой в качестве потерпевшего, судьи прежде всего пытались примирить стороны, найти для этого подходящие основания. Потерпевшего всячески склоняли простить обвиняемого, если тот во всем сознался и признал свою вину. Прощение могло быть безусловным или содержать какие-либо условия имущественного, а также личного характера, например, загладить вред, извиниться на сходе. «Прощеное дело» тут же прекращалось, а само прощение воспринималось с горячим одобрением, судьи хвалили стороны и радовались, что все сделано «по-хорошему», по-христиански.
Примирение сторон в делах по обвинению в воровстве, нанесении побоев, мошенничестве часто принимало форму мировой сделки, которая широко практиковалась при рассмотрении гражданско-правовых споров. Мировая сделка между вором и потерпевшим, позволяющая преступнику откупиться от строгого наказания, выглядит довольно странно, если не принять во внимание, что община так и не поднялась до понятия «дело публичного обвинения». Преступные акты против отдельных общинников она не принимала на свой счет, эти акты воспринимались как частная обида и дело частного преследования. В таких случаях мир обязан был дать скорый и правый суд, чтобы защитить обиженного, но собственной заинтересованности в преследовании преступника он не проявлял. Сам потерпевший должен инициировать рассмотрение конфликта в суде, никто другой этого делать не мог. Данное обстоятельство еще раз доказывает, что крестьянин в русской общине не был существом безликим, полностью слитым с коллективом, что в сфере обычно-правовых отношений внутри общины он выступал субъектом частных прав, носителем вполне автономных имущественных и личных интересов.
Отсутствие в общинном правосудии четко проводимой карательной линии объясняет тот факт, что крестьяне зачастую оказывались не способными усвоить многие уголовно-правовые понятия, которыми руководствовались государственная судебная система и уголовное законодательство. Это касается, прежде всего, понятия преступления. В народном правосознании оно существенно сближалось с обыкновенным проступком и воспринималось как следствие определенного, случившегося по воле Бога стечения обстоятельств. На самого преступника крестьяне смотрели как на первую жертву его дурного поступка, он уже пострадал, наказал себя тем, что переступил через присущий ему образ Божий и внутреннее человеческое достоинство. Это - потерявший себя человек, жалкий, часто озлобленный и толком не понимающий, что с ним происходит. Для цивилизованного государства дурной человеческий поступок, определяемый в кодексе как преступление, - это повод для кары, подавления, всяческого измывательства над преступником на вполне законных и рационально оправданных основаниях. Для общинников преступник - это такое же Божье создание, как и все, но он оступившийся, несчастный человек, в отношении которого должно быть проявлено сострадание и который вправе рассчитывать на помощь ближних. Обычно-правовое сознание крестьян исходило из того, что «общество должно и вправе ставить преступника в такое положение, чтобы сделать его безвредным и при этом не столько карать, сколько исправлять и наставлять».
Стало быть, преступление опасно не своей субъективной стороной, ибо любой умысел есть не более чем помутнение разума или заблуждение не вполне опытной души, а стороной объективной, наличием вреда, причиненного потерпевшему лицу. На устранение и возмещение вреда в первую очередь направлены усилия общинного суда по так называемым уголовным делам. Вот почему они часто заканчивались тем же, что и дела гражданские, - материальным, денежным вознаграждением потерпевшего, не имели при этом никаких иных юридических последствий. В тех же случаях, когда применялись санкции нематериального характера, они сводились в основном к поркам и позорящим действиям. «Виновные в краже, - свидетельствует один из источников, - подвергаются иногда и осрамительному наказанию: похищенную вещь навязывают виновному и водят его с барабанным боем. Укравшего муку раз впрягли в сани и заставили отвезти муку крестьянину, у которого она была похищена».