Для описания политической независимости и самостоятельности в принятии решений в древнерусском языке использовалось иное обозначение: «воля». Как уже говорилось, это сложное понятие, совместившее в себе желание, властное действие как реализацию этого желания и свободу.
Самостоятельная воля (свобода воли) как качество человеческой природы роднит человека с Богом -- в Новом завете этот термин используется преимущественно в отношении Бога (Арутюнова, 2003: 77). Наличие воли одновременно возвышает человека и создает опасность, искушение. Переводные руководства по аскетике рекомендовали не поступать по собственной воле, а вместо этого полагаться на заведомо благую божественную: «вьсю свою отсеки волю и будеши акы чистыи съсуд зблюдая вливаемая въ нь благая»; из четырех примеров употребления слова «воля» в значении психической способности человека в «Словаре древнерусского языка» три -- это советы отказаться от ее использования (СлДРЯ. 472). В народе это религиозное представление об опасности собственной воли дожило до позднейшего времени в форме пословицы «Вольному воля, спасенному рай, бешеному поле, черту болото» (Даль, 1862: 933).
Как было отмечено в литературе (Апресян, 1995, Арутюнова, 2003), в современном русском языке воля-желание до сих пор тесно связана с волей-свободой. Столкновение чужих желаний, стремление навязать свою волю в древнерусском языке оборачиваются целым комплексом выражений, связанных с взаимодействием отдельных людей и, позднее, целых политических общностей. Победитель в конфликте мог взять волю над побежденным.
Покорившийся становился на воле господина, начинал ходить в его воле и в целом был в его воле5, иными словами, лишившийся своей воли человек переставал быть субъектом действия и становился объектом, надеясь лишь на получение ограниченной свободы. Выступаться из воли ему запрещалось, хотя в некоторых случаях он мог быть пущен на волю (в более позднем варианте свобожен на волю), обычно после смерти господина. В свою очередь господин становился волен в своем зависимом человеке.
Соединение и даже уравнивание воли Божьей с волей господской обнаруживается в новгородских берестяных грамотах, причем в виде формулярного обращения. В челобитной боярину Михаилу Юрьевичу «Волено Бъ де и ты» («Волен Бог и ты», № 311, кон. XIV - нач. XV вв.), грамоте попа Тимофея господину Есифу «Волно Бу и тоб[и]» («Воля Божья и твоя», № 757, кон. XIV - нач. XV вв.) и грамоте анонимного крестьянина, обращенной к господину, «Гжя воля и твоя» («Воля Божья и твоя», № 356, сер. - втор. пол. XIV в.) ясно демонстрируется характер господской воли как неоспоримого высшего источника власти (грамоты цитируются по Зализняк, 2004: 665, 636, 633, перевод А. А. Зализняка).
Аналогичная формулировка содержится в найденной в Пскове челобитной от Кюрика и Герасима к Онфиму «А во томо Божея воля и твоя» («А в том воля Божья и твоя», Пск. № 6, сер. - втор. пол.
XIII в.; А. А. Зализняк полагает, что грамота была написана в другом месте, возможно, в Новгороде: Зализняк, 2004: 515-516). Таким образом, вошедший в чужую волю человек обнаруживал себя в полной зависимости от господина.
Иного с крестьянской зависимостью рода была зависимость боярина от князя. Вплоть до конца XIV столетия московские князья еще признавали волю бояр, «бояром и слугам межи нас вольным воля» (СГДД. 64). Столкновение воль-желаний, в ходе которого ни один из субъектов не мог навязать свою волю другому, признание воли у противной стороны привели к развитию семантического поля и возникновению понимания воли как свободы.
В отличие от современных коннотаций воли, из-за которых она «не входит в конъюнкцию с законом» (Арутюнова, 2003: 86), наиболее ранние упоминания воли как свободы мы встречаем в правовых документах. В первой редакции договора Смоленска с Готским берегом и Ригой 1229 г. появляется вольный человек (ПРП. 58), а позже, в соглашении с Ригой, датируемым 1230-1270 годами, и вольная жена (ПРП. 75). В этих же документах встречаем «вольное торгованье», вольный статус реки Двины и вольный порядок занятия мест на торговых кораблях.
Смоленский договор вошел в дальнейшем в торговую практику Руси; один из наиболее известных его списков включен в мусин-пушкинский юридический сборник XIV в., объединивший основные документы коммерческого права Новгорода. Договор 1229 г. известен в двух группах списков, в одной из которых вместо воли присутствует свобода, но в новгородском списке сохраняется воля (Сборник юридических памятников..., б.д.: л. 100).
На рубеже xii-xiii вв. на волю начинают претендовать политические общности. Под 1176 г. в Лаврентьевской летописи зафиксировано описание жителями Владимира своего статуса как людей, вольно пригласивших к себе новых князей после убийства Андрея Боголюбского (ПСРЛ. Т. 1. стб. 375). Во Владимире этот порядок развития не получил, зато севернее, в Великом Новгороде, воля города утвердилась как основной принцип. По мнению В. В. Колесова, основанному на преимущественно московских источниках и новгородской «Повести о посаднике Добрыне», созданной уже после присоединения Новгорода к Москве, «господин Великий Новгород -- город свободный, а не вольный», воля же усвоена городу московским летописцем, поскольку «для чужака чужая свобода-- вольница» (Колесов, 2000: 116). Как показывает анализ новгородских источников республиканского периода, ни это мнение, ни утверждение о том, что «русский человек до конца XVI в. не связывал понятие „воля“ с независимым состоянием; слово воля не было социальным термином» (Колесов, 2000: 124), не могут быть признаны верными.
Как уже упоминалось, в 1196 г. Новгород получил от князей свободу самостоятельно выбирать себе князя. По известию статьи 6717 (1209) года, князь Всеволод Большое гнездо «вда имъ [новгородцам] волю всю и уставы старых князеи, егоже хотеху новгородци» (НПЛ. 50). С этого времени новгородское летописание больше не говорит о свободе. В статье 1215 г. Новгородской первой летописи официальный летописец архиепископа так передает слова князя Мстислава, напомнившего новгородцам о событиях 1196 г.: «Вы вольни в князехъ», практически теми же словами о правах новгородцев выбирать князя позднее на страницах летописи говорит посадник Твердислав (НПЛ. 53, 59).
В XIII в., преимущественно в первые пятьдесят лет после статьи 1215 г., воля Новгорода многократно возникает на страницах местной летописи (НПЛ. 60, 67, 68, 70, 80, 81, 87, 89). Кажется, это происходит именно из-за того, что воля его неустойчива, и потому нуждается в постоянном подтверждении. Известия о принятии на новгородский стол нового князя непременно сопровождаются упоминанием о том, что князь принес присягу на кресте «на всей воле новгородской». В XIV в. упоминаний о воле Новгорода практически нет, в эпоху укрепления республиканского устройства новый для XIII в. порядок уже осознается как традиционная старина. Снова воля на страницах летописи возникает в эпоху Евфимия II, по-видимому, вследствие необходимости подтвердить новгородские права, на которые покушается московский князь (НПЛ. 422); тогда же, при создании младшего извода Новгородской первой летописи, воля добавляется в те статьи xiii в., в которых подразумевалась изначально, но не была прописана эксплицитно (НПЛ. 260; ср. с НПЛ. 59).
Политический идеал Новгорода отразился в «Сказании о битве новгородцев с суздальцами». Дошедшее до нас в списках 1430-х гг., созданных в условиях все возрастающего давления Москвы, сказание так описывает взаимоотношения новгородцев с князем: «владеяху областми по своей воле, яже имъ Богъ поручилъ, а князя держаху по своей воле» (Слово о Знамении..., 2009: 328).
В определении отличий свободы и воли нам может помочь работа московского летописца, составителя Московского свода конца XV в. Известно, что он в своей работе пользовался в основном особой обработкой Софийской первой летописи, ростовским летописным сводом и новгородским летописным источником, близким НПЛ (Лурье, 1976: 135, 162-167). Все известия, восходящие к НПЛ и упоминающие волю Новгорода, отредактированы в своде 1479 г. следующим образом: слова «на всей воле Новгородскои» либо попросту удаляются из текста, либо заменяются словами о княжьей воле.
При этом новгородская свобода является для него предметом заочного спора с неназванными оппонентами. В статье 6678 (1170) г. рассказ о битве новгородцев с суздальцами, известный в историографии как Знаменская легенда, содержит следующую сентенцию:
Сия же люди Новогородскыа наказа богъ и смири я до зела, за преступление крестное и за гордость ихъ наведе на них, но милостью своею избави град ихъ. И не глаголем: «прави суть Новогородци, яко издавна свобожени суть от прадедъ князь нашых» [курсив мой-- В. К.]. Но никако же се тако: аще ли се преднии имъ князи велели крестъ преступати и внукы своа или правнукы соромляти и целовавши крестъ внукомъ ихъ и правнуком их переступати (ПСРЛ. Т. 25. 81-82).
По-видимому, здесь в неявном виде содержится полемика с известием статьи 6704 г. Новгородской первой летописи о свободе, дарованной князьями Новгороду.
Наличие у Новгорода воли для великокняжеского летописца вещь невозможная, наличие же у него свобод, дарованных прежними князьями, возможно, а их лишение нуждается в дополнительном обосновании. К середине XVI в. такое отношение к воле отливается в чеканную формулировку Ивана Грозного: «Ведь дати воля царю -- ино и псарю» (разумеется, под царем имеется в виду не сам Грозный, а «цари» покоренных им земель). В наступившем мире московского самодержавия настоящей волей обладает только сам царь, его воля-свобода едина с волей-желанием: «Жаловать своих холопей есьмы вольны, а и казнить вольны же». С этого времени прилагательное вольный в отношении простого человека окончательно становится в один смысловой ряд со словом лихой, зато по государевой воле множатся слободы.
Итак, в ранний период русской истории идеи свободы выражались по большей части с помощью двух понятий -- свобода и воля (в нашем анализе мы не коснулись идеи самовластия, которое тоже служило в древнерусской культуре для выражения схожих идей, но не получило распространения, сравнимого с двумя первыми понятиями). Собственно свобода представляла собой определенную льготу или привилегию, дарованную слуге господином. Хотя в переводных текстах свобода была антонимом для зависимых состояний, в древнерусской жизни она сочеталась с зависимостью разного рода. Там, где свобода использовалась не в значении льготы или привилегии, она означала избавление от состояния, несвойственного человеку--болезни, плена. Древнерусская свобода--это свобода от, отрицательная свобода в терминологии Исайи Берлина. свобода древний русь культура
Понятие воли выражало иные идеи. Изначально свойственная самому Богу, воля в религиозно-антропологическом смысле сближала человека с Богом. Заявление о собственной воле -- это смелый шаг, претензия на самостоятельное существование в мире и готовность быть господином (и себе самому, и другим). Из столкновения равных по силе воль родилось представление о признании чужой воли и о воле как свободе действий.
Воля утратила значение социально-правового термина с изменением политической ситуации во второй половине XV - начале XVI вв. С прекращением отъездов бояр от одного удельного князя к другому перестали быть вольными бояре, с присоединением Новгорода и Пскова исчезли города с собственной волей и населявшие их вольные мужи. История же «свободы» и «воли» в XVI в. и позднее лежит за рамками настоящего исследования.
Сокращения
БАН Библиотека Российской академии наук.
БЛДР Библиотека литературы Древней Руси.
НПЛ Новгородская первая летопись.
ПРП Памятники русского права.
ПСРЛ Полное собрание русских летописей.
РГАДА Российский государственный архив древних актов.
СГГД Собрание государственных грамот и договоров.
СлДРЯ Словарь древнерусского языка XI-XIV вв.
Источники
Рукописные источники
1. Сборник юридических памятников и выписок из собрания А. И. Мусина-Пушкина. Сер. XIV в. // РГАДА. -- Б. д. -- Ф. 135. -- Оп. v-i. -- Ед. хр. і.
Опубликованные источники
2. Даль В. И. Пословицы русского народа. -- М. : Университетская типография, 1862.
3. Закон судный людем пространной и сводной редакции / под ред. М. Н. Тихомирова. -- М. : Издательство Академии наук СССР, 1961.
4. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов / под ред. А. Н. Насонова. -- М., Л. : Издательство Академии наук СССР, 1961.
5. Памятники русского права. Вып. 2. Памятники права феодально-раздробленной Руси. XII-XV вв. / сост. С. В. Юшкова. -- М. : Государственное издательство юридической литературы, 1953.
6. Полное собрание русских летописей. Т. 11. Летописный сборник, именуемый Патриаршею или Никоновскою летописью. -- СПб. : Тип. И. Н. Скороходова, 1897.
7. Полное собрание русских летописей. Т. 1. Вып. 2. Лаврентьевская летопись. -- Л. : Издательство Академии наук СССР, 1927.
8. Полное собрание русских летописей. Т. 25. Московский летописный свод конца XV века. -- М., Л. : Издательство Академии наук СССР, 1949.
9. Послания Ивана Грозного / под ред. В. П. Адриановой-Перетц ; подг. текста Д. С. Лихачева, Я. С. Лурье. -- М., Л. : Издательство Академии наук СССР, 1951.
10. Правда русская. Т. I. Тексты / под ред. Б. Д. Грекова. -- Издательство Академии наук СССР, 1940.
11. Слово Даниила Заточника / пер. и примеч. Л. В. Соколовой // Библиотека литературы Древней Руси. Т. 4 / подг. текста Л. В. Соколовой. -- СПб. : Наука, 1997. -- С. 268-283.
12. Слово о законе и благодати митрополита Илариона / пер. А. Юрченко ; примеч. А. М. Молдована // Библиотека литературы Древней Руси. Т. 1 / подг. текста А. М. Молдована. -- СПб. : Наука, 1997.