Из так называемого феодального права изгонялись договорно-правовые отношения «вассалов и сеньоров», городское право, торговое право, каноническое право, словом, стирались все правовые краски, почти все правовые реалии длительного исторического периода. И дело было не только в упрощении, и недостаточном уровне знаний, содержания учебных курсов на юридических факультетах.
На предыдущем этапе принцип историзма выполнял негативную методологическую роль, наполнялся догматическими, диалектическими представлениями о «скачках», разрывах в правовой истории, о «правовых революциях», о противопоставлении нового типа «социалистического права» всем предыдущим типам права и т.п. Идеи же об относительно самостоятельном содержании и развитии правовых систем, определяемых культурными, религиозными пластами, глубинными традициями, бытом этносов, а не только экономическими или социально-экономическими («базисными») явлениями, как правило, отсутствовали в историческом подходе к изучению права. И это было крупной методологической ошибкой предыдущего периода.
Вместе с тем, конечно, недопустима и апологетика этого принципа. Так, принцип историзма не должен трактоваться как обоснование возможности выводить будущее из прошлого. Будущее многовариантно, подчас оно дает свои знаки и знамения, подчас – непредсказуемо, в том числе и в правовой сфере. Прямые (линейные) зависимости между прошлым и будущим здесь отсутствуют. Поэтому на принцип историзма накладываются определенные синергетические ограничения. Но эти же синергетические положения обогащают принцип историзма, заставляют по-иному взглянуть на его содержание, значение.
Так, одно из важных положений синергетики объясняет и обосновывает такое свойство времени как необратимость. Но это означает и необратимость всего того социального, в том числе правового, «нанизанного» на ось времени. Положение, имеющее принципиальное значение, особенно для тех, кто еще лелеет идеи реставрации предыдущих правовых систем.
Принцип системности. Это также один из важных принципов научных исследований права, отражающих основные характеристики права.
Право предстает перед исследователем как системное образование.
Прежде всего это касается структуры права, которая весьма сложна: это и взаимосвязанные структура права в целом, и структурные образования подразделений права – отрасли, подотрасли, правовые институты, нормы (правила поведения). Не менее структурно, взаимосвязано и законодательство как форма выражения права: в каждом нормативном акте (законе, указе, постановлении и т.д.) свои взаимосвязанные разделы, главы, статьи, параграфы и т.д. Все эти особенности права будут рассмотрены ниже, в соответствующих главах – здесь же надо лишь отметить системность права как одну из характеристик права в целом, которая определяет и объективно требует реализовывать принцип системности при изучении, познании права.
Но не только право в целом как система диктует соответствующий методологический подход. Системность пронизывает и каждую структурную единицу права. Например, при возникновении споров о праве, кроме «материальных» норм права (правил поведения о том, как и что надо делать), необходимо иметь и соответствующие нормы процедурные, процессуальные, определяющие как собственно надо рассматривать спор о «материальной» норме в какой суд обращаться, как суд должен рассматривать этот спор, какие выносить решения и т.п.
Всестороннее, системное изучение структурных подразделений права – также обязательное методологическое требование для теории права.
Системность должна стать и непреклонным условием законопроектной работы. В частности, нуждаются в таком качестве законы, обеспечивающие экономические реформы в России, политическое устройство, местное самоуправление, да и все законодательство в целом. Правовая реформа, которая проводится в нынешней России, также может быть осуществлена только на системной основе.
В этой связи следует только приветствовать такие акты, как, например, Указ Президента Российской Федерации о правовой реформе (от 6 июля 1995 года), где идеи, вопросы системности заняли подобающее место.
Еще один и весьма важный срез системности права – это обеспечение соответствия правовых систем федерации в целом, и прежде всего конституций, и правовых систем ее субъектов (в государстве, устроенном на федеративной основе).
Словом, по всем причинам, указанным выше, принцип системности и должен пронизывать методологическую базу теории права, определять комплектность научных исследований, реализовываться в преподавании теории права.
Принцип объективности. Под наименованием объективизма этот принцип изгонялся из теории права на предыдущем этапе как принцип буржуазной науки и заменялся принципом партийности – обязанностью общественной науки выступать с позиций обеспечения интересов рабочего класса, отстаивать цели коммунистической перспективы, защищать коммунистические идеалы.
Объявлялось, что поскольку интересы рабочего класса прогрессивны, имеют общесоциальный характер, постольку и принцип партийности обеспечивает объективный характер научной деятельности, сливается с требованиями адекватности научных положений объективной действительности.
Разумеется, вся эта конструкция, все это построение рушится, если только отказаться от догмы наличия особых интересов рабочего класса, якобы их понимания и выражения некой политической элитой (коммунистической партией), слияниям этих интересов с общесоциальными интересами. Конечно, многие положения теории права имеют политическое значение, но их сознательное ориентирование на те или иные конкретные партийные интересы является методологически неверным.
Для современной теории права принцип объективности становится весьма значимым, исключающим из науки в плюралистическом демократическом обществе конъюнктурность научных выводов и предложений, услужливость той или иной политической структуре.
Этот принцип предполагает методологическое умение в исследовании сочетать собственные отечественные достижения и изучение зарубежного опыта. В условиях процессов модернизации, которые идут в социально-экономической и правовой жизни современной России, становится необходимым знание мировых стандартов прав и свобод человека, их творческое Применение па отечественной социальной почве. Например, нуждаются в компетентной проверке на соответствие мировым правовым стандартам все законопроекты в области прав и свобод человека, в том числе путем проведения зарубежных экспертиз.
Но это вовсе не означает механического заимствования зарубежных правовых стандартов или бездумного поклонения этим экспертизам. Учет культурных и духовных пластов, традиции России требует творческого, вдумчивого отношения ко всем заимствованиям.
Кроме того, надо учитывать, что так называемые мировые стандарты права, которые иногда ошибочно именуют западными, восприняли в свое время и великие духовные достижения XIX – начала XX века в творчестве российских писателей, философов, юристов, обогащались именно российскими достижениями в сфере нравственности и гуманизма.
Методология теории права восприняла все те способы (методы) и средства научных исследований, которыми овладело современное отечественное обществоведение, но имеет в своем научном багаже и ряд своих собственных, специфических методов (приемов) исследовательской деятельности.
Такие общенаучные методы познания, используемые во всех общественных науках, как диалектический (с указанными выше оговорками, переставший быть основным, главным методом), социологический, статистический, кибернетический, исторический, синергетический, обогащают теоретические знания о праве.
А к собственно теоретико-правовым методам следует отнести формальнологический метод, сравнительный метод, метод изучения эффективности действия правовых норм, метод правового эксперимента.
Рассмотрим кратко методы, присущие, главным образом, теории права.
Формально-логический метод предназначается для анализа формализованных правовых явлений, например правовых актов: их непротиворечивости, иерархии, адекватности социальным заказам, запросам. С помощью формально-логического метода проверяется соответствие правовой формы политическим, экономическим, духовным и иным требованиям, притязаниям социальных групп, слоев, движений. Этот метод применяется не только в научных исследованиях. Как хорошо разработанный прием он применяется и на практике, в толкованиях, разъяснениях нормативных актов в судебной, арбитражной практике.
Сравнительный метод в теории права стал мощнейшим инструментом познания правовых явлений, процессов, систем. Путем сравнивания однотипных норм, институтов, юридических конструкций в отечественном и зарубежном правовом опыте устанавливается не только сходство, но и превосходство одних подходов над другими, их понятийном (языковом) воплощении и т.п.
На сравнительном методе выросла целая наука – компаративистика – со своей теорией, методикой, опытной базой.
Компаративистика не только несет позитивное знание, почерпнутое из зарубежного опыта, но и содержит требования к отбору для сравнения понятийных образцов, юридических конструкций, а также исключения конъюнктурных, «притянутых за уши» иностранных правовых явлений. Компаративистика ведет к сближению правовых систем (например, европейских и российской, но только в той мере, в какой 'уго необходимо, допустимо, полезно). Впрочем, тенденции к сближению правовых систем, к образованию единого мирового правового пространства, отражающие процессы формирования общепланетарного экономического, информационного, научно-технического и иного единства человечества, потребности именно таким способом ответить на вызов XXI века, являются ныне определяющими, и неудивительно, что именно в этих условиях так расцвела компаративистика как паука, и сравнительный метод, лежащий в ее основе.
Метод изучения эффективности действия правовых норм некоторые ученые относят к разновидности социологических исследований права. Но, думаю, он заслуживает отдельного рассмотрения.
В 70-е годы, когда этот метод, преодолевая идеологическое сопротивление, стал широко разрабатываться и применяться в теории права, впервые появилась возможность не только качественного, но и количественного знания о правовых явлениях, появилась возможность их социального измерения.
Идеологические возражения со стороны ярых представителей догматической теории государства и права сводились к следующему. Как можно измерять эффективность действия правовых норм после того, как они приняты и используются государством, ведь эти нормы, в совокупности составляющие право, являются классовым регулятором, выражают волю господствующего класса?! Как так, коммунистическая партия подготовила и провела соответствующий закон, государственный орган принял его, а какие-то ученые будут рассуждать нужен или не нужен был этот закон, действует он или не действует, в какой степени и т.д.
Автору, участвующему в формировании этого методологического направления, наряду с выдающимися советскими юристами И.С. Самощенко, В.И. Никитинским и другими, приходилось участвовать в острых дискуссиях с ортодоксами от догматической юриспруденции, отстаивать не только допустимость, но и необходимость количественного, а не только качественного знания о действии права, и том числе социалистического. И, конечно, произошло то, чего так опасались ортодоксы – действительное знание об эффективности права весьма расходилось с формальными, утопическими представлениями о том или ином законе.
Особенно впечатляющими при этом оказались знания о реальной правовой и экономической действительности социализма («теневой экономике»), которая загонялась во внеправовые пространства утопическими представлениями о возможности с помощью права изгнать (максимально ограничить) товарно-денежные отношения (рынок) из социалистического производства и обмена, подчинить плану договор, организовать распределительное общество, создать адекватную политическую систему.
Формировалось знание эффективности права на достаточно разработанный методологической основе. Определялись цели правовой нормы (ее социологическая структура). Этой цели задавалось операциональное определение (она переводилась и набор определений, позволяющих использовать измерительные процедуры). Например, укрепление трудовой дисциплины на производстве рассматривалось как цели некоторых норм трудового законодательства и предполагалось достичь этих целей через сокращение числа нарушений трудовой дисциплины – опозданий, прогулов. Или, например, эффективность закрепления кадров на Крайнем Севере предполагалось проверить путем изучения материальных и иных стимулов, а измерять эффективность этих стимулов – путем сопоставления числа отъезжающих на Крайний Север и возвращающихся.
В такое же соответствующее операциональное определение переводился и результат действия нормы, т.е. устанавливались путем изучения статистических данных, опросов, реальных сведений о действии конкретной правовой нормы.
Соотношение результата и цели, взятых в своих операциональных определениях, количественных данных, и показывало эффективность действия правовых норм. Иными словами, эффективность определялась как соотношение цели к результату действия нормы.
При этом, естественно, авторы стремились избежать вульгаризации, дилетантизма, были разработаны методики, которые при исследовании исключали воздействия на результат иных факторов, определялись побочные результаты действия права и т.п.
Например, одно из исследований привело к четкому знанию, что незначительные по размерам премии (так называемая «13-я зарплата»), которые в то время вводились для интенсификации труда, не дают результатов, и даже, напротив, ведут к нарушениям трудовой дисциплины. А это ведь была вечная и актуальная проблема социализма – как повысить производительность труда, и путь здесь был пройден немалый: от трудповинности в 20-е годы, до карательных, уголовно-репрессивных мер в 40-е годы, до идей материального стимулирования в 60-70-е годы. Малые размеры премий: 5-10 рублей в тогдашнем масштабе цен – после их получения сразу же толкали работника не к станку, а в пивную, где эти малые премии пропивались, никак не способствуя интенсификации труда, повышению производственной дисциплины и культуры, а, как уже упоминалось, вели совсем к другим результатам.
Итогом этого исследования явились достаточно обоснованные предложения о повышении размеров материального стимулирования, что в общем-то имело прогрессивное значение с учетом бедственного положения трудящихся.
Разумеется, изучение эффективности действия права не могло дать сокрушительных для административной системы выводов. Ограниченность исследовательских тем, недоступность многих статистических данных, их фактическое отсутствие (например, выяснилось, что в стране не ведется моральная статистика) сдерживало развитие этой методологии. Но уже одно то, что в 70-е годы ученые задумались над реальным действием права, ставили под сомнение необходимость принятия тех или иных законов, создавало достаточно мощный критический заряд по отношению ко всей правовой системе социализма.
Со временем это направление, методологически хорошо, добротно разработанное в теории права, но методически весьма ограниченное, сошло почти на нет, и сейчас не слышно, чтобы где-то проводились крупные правовые социологические исследования, к том числе по изучению эффективности действия права. А нужда – и большая в них имеется на новом витке истории России. Низкое качество многих законов, принимаемых Федеральным Собранием, законодательными органами субъектов федерации, и объясняется в том числе недостаточностью их социологической, эмпирической проработки.
Правовой эксперимент не является чем-то новым для отечественной юридической мысли. Еще в 20-е годы прошлого века (XIX в.) Николай I вводил некоторые законы в действие, первоначально испытав их в определенной сфере и сроки. Например, указом Николая I закон, первоначально испытанный экспериментально в сфере торговли между Россией и Бухарой, вводился в действие «по разумению опыта оного».
Увы, догматическая методология предшествующего этапа исключила правовой эксперимент из законотворчества в 20-70-е годы отечественной истории. Более того, многие законы этого периода вводились в действие спонтанно, неожиданно и несли на себе мрачную печать произвола и субъективизма. Перед современной методологией и стоит сейчас задача возродить экспериментальную основу правотворчества (разумеется, опять же только там и тогда, где и когда это возможно и целесообразно), особенно учитывая зыбкость нарождающейся правовой системы новой России. Впрочем, формулы некоторых указов Президента Российской Федерации «до принятия соответствующего закона» дают возможность экспериментальной проверки «указного» правового решения, учета его исполнения при подготовке и принятии закона.
Своеобразным правовым экспериментом явились введение зоны экономического благоприятствования в Ингушетии. Однако постановлением Правительства РФ № 821 от 3 июля 1997 г. этот эксперимент был прекращен из-за нецелесообразности. В постановлении отмечалось: «считать нецелесообразным создание зон экономического благоприятствования, предполагающих снижение доходов федерального бюджета или бюджета других субъектов РФ, в качестве механизма финансирования программ социально-экономического развития региона».
Таким образом, в целом методологическая база теории права находится ныне в благоприятном развитии, наполняется новыми идеями, содержанием, может активно служить становлению современной теории права как сферы мощного и полезного общественного знания.
И в этой связи в «визитную карточку» теории права, которой по существу и является первая тема (традиционно принято прежде всего знакомить читателя с тем, какие научные знания ему предлагают, как они будут добываться и использоваться), входит и еще один сюжет – рассмотрение места теории права в системе общественных наук.
Вопрос о соотношении теории права и теории государства, теории права и социологии, философии уже был рассмотрен. Можно лишь добавить, что никакие иные науки, в том числе и философия, не являются какими-либо директивными, определяющими для теории права. Об этом приходится напомнить, так как на предыдущем этапе считалось, что марксизм-ленинизм, особенно такая его часть, как исторический материализм, определяет фундаментальное содержание теории государства и права. А уж политическая экономия, особенно социализма, и вообще формирует подходы теоретико-правового знания к базисным и надстроечным явлениям.
Дело обстоит совсем иначе. Актуальным как раз является роль теории права и ее значение для других общественных наук – экономической, политической наук, экологического знания, науки управления и некоторых других обществоведческих научных направлений.
Длительное время у некоторых, но, к сожалению, ведущих отечественных представителей экономических знаний существовало этакое небрежение по отношению к теории права. Оно шло исторически от «определяющей роли экономического базиса» по отношению к «надстройке», в которую, якобы, входило право, от утверждений Маркса «право не может быть выше экономики», от представлений о праве как просто форме экономики («Мы, экономисты, обоснуем и примем решение, а вы, юристы, его оформите», – заявил мне однажды видный экономист), о приоритете экономики над правом, политикой, о том, что в авторы экономической работы надо всего лишь «взять одного юриста для проверки формулировок», как заявил Сталин и т.п. И даже когда Ленин в 20-е годы однажды обмолвился, что политика имеет приоритет над экономикой, было сделано все, чтобы в этом утверждении свести понятие экономики к простым хозяйственным решениям и оперативной, хозяйственной деятельности, где действительно иногда необходим был первоначально учет политических аспектов того или иного хозяйственного решения, а не рассматривать экономику в данном высказывании как всю систему экономических (производственных) отношений. Но, может быть, марксист Ленин это и имел в виду.
Отсюда действительно на предыдущем этапе отечественного обществоведения длительное время к теории права было этакое снисходительное отношение, она даже порой не включалась в перечень общественных наук в докладах на партийных съездах, когда каждый раз перед общественными науками ставились величественные и исторические задачи. А перед юридической наукой только в последние годы «руководства» коммунистической партией российским государством ставились задачи усилить научные основы законодательства, укрепления законности, борьбы с правонарушениями.
Увы, многие представители экономического знания не учитывали системность права, а также то обстоятельство, что экономические решения, облеченные в неразработанную правовую форму или в форму правового решения, противоречащего другим правовым решениям, а хуже всего – системности права, работать не будут и, наоборот, могут сорвать все благие экономические намерения и ожидания.
Два исторических примера. Существуют разные предположения, почему сорвалась хозяйственная реформа, замышленная в 1965 году одним из самых признанных советских экономистов тогдашним Председателем Совета Министров СССР А.Н. Косыгиным. В тот период вся правовая система работала на распределительную экономику – уголовными и административными мерами обеспечивалось плановое производство, распределение, обмен, в том числе снабжение и сбыт, даже наличие денежных средств в кассах предприятий, так называемый кассовый план (чтобы лишить предприятия возможности самостоятельно оперировать денежными средствами). И вот, не учитывая правовую систему, прочно закрепившую по существу распределительную систему этого этапа социализма, была сделана попытка расширить хозрасчетные, т.е. товарно-денежные начала в экономике социализма. Прежде всего, ввести оплату предприятием фактически полученной по договору продукции своего партнера, поставщика. Такое экономическое решение, замышленное и как средство улучшить качество продукции, было облечено в форму постановления Совета Министров СССР и, конечно же, ЦК КПСС. Предполагалось усилить договорные отношения, роль договора как конкретизатора плана, влияние потребителя на качество получаемой продукции (оплата – только после фактического получения продукции, проверки ее качества). Предполагалось, что установленная уголовная ответственность за поставку недоброкачественной продукции будет дополнена, даже заменена контролем рубля. Но это сразу же пришло в противоречие со всей правовой системой, закреплявшей иные механизмы хозяйствования.
И вскоре была сделана Межведомственной комиссией по проведению реформы, состоящей из представителей Госплана, Госснаба, других ведомств, небольшая правовая корректировка реформы. Под предлогом возникшей массовой задержки платежей было установлено в методических указаниях к проведению реформы (!), что оплате подлежит отгруженная по плану, а не только полученная по договору продукция. Тем самым, по существу, вновь свертывались товарно-денежные отношения, вновь утверждался приоритет плана над договором, исключалась фактическая контролирующая роль получателя в воздействии на качество, количество продукции, вообще на необходимость той или иной поставки, восстанавливался затратный, а не хозрасчетный механизм в экономике и т.п.