В списке книг, принадлежащих Иванову, имеется сборник Д.Г. Россетти«Баллады и сонеты» («Balladsand sonnets», 1881) [34. C. 326]Среди книг Вяч. Иванова есть также сочинения идеолога прерафаэлитского движения Дж. Рескина «Pre-Raphaelitism»(бездаты) и«Morning in Florence» (1907) [34. C. 326, 329].. Этим сборником Иванов очень дорожил. «Сижу сегодня, Радость Лиля, тихотихо дома с книжками: вот мой день. <. > Жаль, не со мной стихотворения D.G. Rossetti. Пришли», - писал он Л.Д. Зиновьевой-Аннибал от 2628 января 1902 г. из Афин [35. Т. 2. C. 184].
Судя по тексту письма, стихотворения Россетти были хорошо знакомы поэту. Находим цитату из самого сокровенного цикла Россетти - «Ивовая роща» («Willowwood»), состоящего из четырех сонетов, в стихотворении Иванова «Пути Эроса». Строки второго сонета Россетти выполняют функцию эпиграфа, в них воплощен мотив воссоединения двух душ: «Whilefasttogether, alivefromtheabyss/ Clungthesoul-wrungimplacableclosekiss» (D.-G. Rossetti)» [12. C. 591]. В переводе биографа и редактора собрания сочинений Иванова О.А. Шор (Дешарт) читаем: «Доколь они были тесно вместе, живые над бездной, уста их единились в исторгнутом из души, неумолимо-слитом лобзании» [Там же. C. 862]. Как можно убедиться на основе сравнения приведенной выше цитаты из «Ада» «Божественной комедии» Данте, сонеты Россетти основаны на развертывании дантовского интертекста.
Цикл «Ивовая роща» Россетти был хорошо известен современникам Иванова. Уже в конце XIX в. его неоднократно цитирует Венгерова [16. C. 223, 22. C. 43-44]. Она пишет: «Особенно красиво это странное сочетание искренней печали и отраженного счастья в четырех сонетах, озаглавленных “Willowwood” (Ивовая роща)» [22. C. 43]. По ее мнению, основная тема сонетов - любовь, воплощающая душу природы, и этим обусловлен сложный мистицизм образов. Ею сделан почти дословный пересказ сонетов: «Поэт сидит над озером, думая об умершей возлюбленной; он не решается взглянуть на ангела любви, сидящего рядом с ним, и встречает его тихий взор только в отражении волны, - тогда глаза ангела и ровный плеск воды кажутся ему глазами и голосом возлюбленной; он вновь соединен с ней силой их взаимной, не нарушенной смертью любви, он счастлив, глядя на ее мнимое отражение в озере. <...>. <...> прильнув к отражению лица возлюбленной, он пьет “ее дыхание, ее слезы, ее душу”. С участием и благословением во взоре ангел любви склоняется низко над водой и осеняет своим ореолом соединенных на мгновение любящих» [22. C. 43-44].
В первом сонете Россетти намечается тема зарождения любви, поэт и Эрот склонились над ручьем - зеркалом любви. Их отражение в воде повторяется в глазах Эрота, приоткрывается тайна любовного союза. Во втором сонете в песне Эрота звучат души, изображенные как скользящие в сумраке тени: «And Iwasmadeawareofadumbthrong/ Thatstoodaloof, oneformbyeverytree,/ Allmournfulforms, foreachwasIorshe, / Theshadesofthoseourdaysthathadnotongue» [36. C. 127]11. Этот второй сонет воплощает дантовский визуальный образ двух теней Паоло и Франчески, кото- См.: И видел тени я между сплетений Нагих дерев, у каждого - одна,
И тени были: я или она, -
Тех наших дней, речь не обретших, тени (пер. В. Савина) [36. С. 126].
рые «во тьме друг к другу льнули нежно, // Сомкнув уста, стеная безна-
дежно» .
В цикле Россетти изложена не просто история запретной любви Паоло и Франчески, скорбные тени которых блуждают в Аду у Данте, а создана иллюзия странствий разделенных смертью душ возлюбленных. В заключительном сонете цикла английский поэт создает образ «уплывающей в сумерки» возлюбленной: «Себя не помня, я к воде приник / Там, где исчез ее прелестный лик, / Ее душа и слезы и дыханье: / И надо мной - я слышал, как сквозь сон, - / Эрот, вздохнув, исторг печальный стон / И наши лица погрузил в сиянье» [36. С. 130]Перевод В. Савина [36. С. 126]. Ср. с переводом Вламеса: «Пока превозмогая полный мрак, / Наш поцелуй надрывный не иссяк» [36. С. 543].Цит. по переводу В. Савина.. Поэтика зеркальности присуща поэзии Россетти, но она осложнена темой соединения двух любящих высшим третьим (ангелом, зеркалом воды, душой природы). Символика зеркала для Иванова также является конструктивным приемом поэтики уже в его первой книге стихов «Кормчие звезды». Исследователи связывают ее с трансформацией мифопоэтической символики Платона [37. C. 123]. З.Г. Минц и Г.В. Обатнин в своей статье указывают, что андрогинный образ Эроса в сонете «Любовь» - это «разнообразные уподобления двух любящих», они «зрительно представимы как части неких эмблематических фигур; части эти зеркально симметричны, или, что то же самое, “отражаются” друг в друге» [37. С. 126]. Прием взаимоотражения возлюбленных друг в друге, присущий Россетти, мог быть источником этого мотива у Иванова в стихотворении «Зеркало Эроса» и сонете «Любовь». Не последнюю роль здесь могли сыграть и живописные образы картин Россетти.
Поэтический цикл Россетти «Ивовая роща» соотносится с его мистическим живописным триптихом «Паоло и Франческа да Римини» («PaoloandFrancescadaRimini») (1862)См. [32. С. 30].. Первая часть триптиха воспроизводит образ запретного поцелуя Паоло и Франчески, вторая - Данте и Вергилия, видящих тени Паоло и Франчески в аду, третья - андрогинный образ двух возлюбленных среди языков пламени. Стихотворению Иванова созвучна живописная композиция из триптиха Россетти, где прильнувшие друг к другу возлюбленные изображены в вихре пламени. Андрогинный образ возлюбленных трансформируется в видение полета душ, уносимых вожатым - Эросом. В стихотворении Иванова «Зеркало Эроса» читаем: «Куда, куда / По сизым грядам, / Пугливый рой / Доверчивых крыл?» [12. C. 592]. Образ летящих крылатых возлюбленных - визуальный символ в поэтическом тексте. Это образ андрогинности как символ зеркала Эроса: «Рука с рукой, / С устами уста...», «Слиты на миг, / Глядим в немую / Вечность очей - / Бессмертную, вечную вечность... » [12. C. 592].
Мотив воссоединения и полета душ является доминирующим и в сонете «Любовь» Иванова из его книги «Кормчие звезды»:
Мы - два грозой зажженные ствола,
Два пламени полуночного бора;
Мы - два в ночи летящих метеора,
Одной судьбы двужалая стрела!
Мы - два коня, чьи держит удила Одна рука, - одна язвит их шпора;
Два ока мы единственного взора,
Мечты одной два трепетных крыла.
Мы - двух теней скорбящая чета Над мрамором божественного гроба,
Где древняя почиет Красота.
Единых тайн двугласные уста,
Себе самим мы - Сфинкс единый оба.
Мы - две руки единого креста [12. C. 610-611].
В переписке Иванова и его жены сохранилось ироническое обыгрывание числового символизма этого сонета: повторение ключевого слова «два» в письме от 17/4 мая 1900 г. [11. Т. 1. C. 659]Вяч. Иванов и Зиновьева-Аннибал писали М.М. Замятниной в связи с общим простудным заболеванием: «Жаль, что в сонете только 14 строк полагается; прибавить разве к тому моему сонету, на старинный манер, “хвост” (coda), в котором заявить, что мы не только два ока, два крыла...» [7. Т. 1. C. 659].См. его первую публикацию [38].. В книге «Cor ardens»
этот сонет становится магистралом «Венка сонетов», что говорит о его исключительной значимости для развития этой темы .
Сонет, безусловно, отсылает к традиции Данте. Показательны, например, переводы Ивановым двух сонетов из «Новой жизни», опубликованные П. Дэвидсон [4. C. 238-239]. Один из них имеет числовую символикуЛюбовь и сердце высшее - одно:
Был прав мудрец, сих слов провозвеститель -
С душой разумной разум разлучить иль?
Не разлучить и тех двоих равно [4. С. 238].. Вместе с тем ивановский сонет «Любовь» мог иметь своим источником и сонеты Россетти из его книги «Дом жизни». Мотив соединения душ показателен для многих сонетов этой книги, например: «Nuptial Sleep» (Брачный сон), «TheKiss» (Поцелуй), «Love'sLovers» (Возлюбленные любви), «The Lovers' Walk» (Прогулка влюбленных), «The Birth-Bond» (Единокровные) и др. В сонете «Любовь» у Иванова, как и у Россетти, воплощается тема мистического единения двух душ высшим божественным третьим.
О близости мистического мотива единения / разделения душ в стихотворениях Иванова и Россетти говорят и другие произведения. Приведем в
качестве примера XLсонет Россетти «SeveredSelves» (Разделенные души) [36. С. 107] и сравним с дословным его переводом:
Twoseparatedividedsilences
Which, brought together, would find loving voice;
Two glances which together would rejoice In love, now lost like stars beyond dark trees;
Two hands apart whose touch alone gives ease;
Two bosoms which, heart-shrined with mutual flame,
Would, meeting in one clasp, be made the same;
Two souls, the shores wave-mocked of sundering seas:
Две отдельные разъединенные немоты,
Которые, соединившись, найдут любящий голос;
Два взгляда, которые вместе бы возрадовались В любви, теперь затеряны как звезды за темными деревьями;
Две разъединенные руки, которым будет легче от соприкосновения Две груди, в которых святыня сердца с горящим пламенем, Соединились бы мгновенно, стали одним;
- Две души, два берега, дразнимые бушующим морем: -
Such are we now. Ah! May our hope forecast Indeed one hour again, when on this stream Of darkened love once more the light shall gleam? - An hour how slow to come, how quickly past, - Which blooms and fades, and only leaves at last,
Faint as shed flowers, the attenuated dream.
Таковы мы сейчас. О! Пусть наша надежда предскажет Еще один час, когда на этом потоке Потемневшей любви еще раз блеснет свет?
Как медленно приходит час, как быстро проходит, - Который цветет и увядает, и только в конце концов листья Трепещут, как опавшие цветы, как смутные мечтыСр. с художественным переводом А. Круглова, делающего акцент на андрогин- ной сущности образов [39. C. 109]..
И сонет «Любовь» Иванова, и сонет Россетти «Разделенные души» отличает символизм мистически трактуемых чисел «один» и «два». Сонет Иванова - это полемический ответ, концептуально обыгрывающий платоновскую мистическую андрогинную тему. Но если Россетти пишет о трагедии «разлученных» или «разделенных» душ, которые не в силах воссоединиться, то Иванов отвечает ему визионарным образом платоновского единения двух душ, развивая мотив мистического воссоединения - uniomystica.
Внимание русского символиста к поэзии Россетти и Данте могло воздействовать на принципы создания им воображаемой мифопоэтической картины, строящейся на основе узнаваемых приемов или ассоциаций. Има- гинативный образ доступен в духовном зрении, как у Данте, о чем Иванов писал в статье «О границах искусства». Подобный образ может существовать в форме экфрасиса, экфрастической интенции, экфрасиса «в свернутом виде», экфрастического импульса. Эти типы экфрасиса в творчестве Иванова выделяет М. Цимборска-Лебода [40. С. 55]. Экфрастическая интенция способствует созданию иллюзионистического образа, т.е. образа, существующего в памяти и развиваемого в воображении. Он может быть трансмедиальным как вариация одного и того же живописного сюжета или мотива или трансформационным, так как речь идет о трансформации языков одного языка искусства в тексте другого и взаимодействии языков медиа. Поэтому в стихотворении Иванова продолжается развитие ассоциаций, идущих из разных источников. Например, первая часть стихотворения «Зеркало Эроса» - это пейзаж, но он не озерный или речной, как у Россетти, а морской и космический в духе романтиков или «Острова смерти» А. Беклина (утесы смерти, ладья, образы кипарисов): «И остров вершинный / Плывет в озареньи - / Эфирный дом / Надежд светлоликих, / Элизий плена» [12. С. 592].
Таким образом, мотив полета становится символом мистического воссоединения душ в мифопоэтике Иванова. Поэт цитирует сонет Россетти в эпиграфе стихотворения «Зеркало Эроса» и стремится воссоздать воображаемую им картину на основе принципа ассоциаций, основанных на включении иллюзионистических образов в поле традиций Платона, Данте, Россетти. Своеобразие этого мотива у Иванова заключается в том, что в книге «Кормчие звезды» он трансформирует платоновский мотив «загробного» единения душ, присущий поэзии Данте и Россетти, в мотив вечной жизни и торжествующей любви. Эпиграф-интертекст из сонета Россетти как форма «памяти в тексте» создает множественные отсылки, связанные с культурфилософией автораО роли памяти в развитии интертекста см. в книге Р. Лахманн [41. С. 9]., формирует вектор создания интерпретаций, возникающих в сознании читателя. Но эпиграф становится основой не только текстопорождающего принципа, но и интермедиальной поэтики, основанной на принципе визуальности. Поэтому стихотворение «Зеркало Эроса» в поэтике книги Иванова - текст, созданный как иллюзорное декоративное пространство воображаемой картины. Здесь осуществилась, как в поэзии В.А. Жуковского, «визуальная трансформация поэтического литературного сюжета» через связку ассоциаций «поэзия» - «видение» - «картина» и наоборот: «картина» - «видение» - «поэзия»Об этом принципе подробнее см. в статье О.Б. Лебедевой и А.С. Янушкевича [42. С. 130].. Стихотворение отличает наличие зрительных ракурсов, объединенных мотивом соединения душ как преодоления плена земной жизни и смерти. Развитие этого мотива в мифопоэтике Иванова способствует созданию особых пространственновременных образов (земля / небо / космос и вечность) с присущими им онтологическими характеристиками, открывающимися только в мышлении о бытии (от реального - к реальнейшему), поэтому показателен числовой символизм. Число понимается как сущность образа. Текст стихотворений Иванова создается как палимпсест, отсылающий ко многим традициям на основе архетипических образов, восходящих к платоновской традиции.
Литература
1.Ханзен-Леве А. Русский символизм: Система поэтических мотивов. Ранний символизм. СПб. : Академический проект, 1999. 512 с.
2.Иванов Вяч. Собрание сочинений / под ред. Д.В. Иванова, О. Дешарт. Брюссель : Foyer Oriental Chrйtien, 1979. Т. 3. 896 с.
3.Ханзен-Леве А. Русский символизм. Система поэтических мотивов: Мифопоэтический символизм. Космическая символика / пер. с нем. СПб. : Академический проект, 2003. 816 с.