ЮжноРоссийский институт управления - филиал Российской академии народного хозяйства и государственной службы при Президенте РФ
Право как непосредственная данность и как действительность разумной свободы: о диалектике в правовом познании и мышлении
Шапсугов Дамир Юсуфович доктор юридических наук, профессор
заведующий кафедрой теории и истории права
и государства, директор центра правовых исследований,
Аннотация
Понимание права как данности - рассудочная «окова» для его познания, преодолеваемая разумом.
Д. Шапсугов
Таков основной смысл поверхностности: вместо того, чтобы полагать в основание науки развитие мысли и понятия, она основывает ее на непосредственном восприятии и случайном воображении.
Г. Ф. Гегель
В статье анализируется необходимость и ограниченность непосредственного знания о праве, основания и процесс получения опосредованного знания о праве, познание права и мышление о нем в их различении и единстве.
Ключевые слова: знание о праве и познание права, философия и позитивизм, обобщение и опосредование, право как действительность разумной свободы.
Abstract
Shapsugov Damir Yusufovich, Doctor of law, Professor, the head of the department of the theory and history of law and state, the South-Russian Institute of Management - branch of the Presidential Academy of the National Economy and Public Administration
RIGHT AS IMMEDIATE GIVENNES AND REAL OF REASONABLE FREEDOM: ABOUT DIALECTICS IN LEGAL KNOWLEDGE AND THINKING
This article analyzes the need and limited immediate knowledge on the right, Foundation and the process of obtaining indirect knowledge of right, knowledge of the right and thinking about it in their distinction and unity.
Keywords: knowledge about the right and knowledge of right, philosophy, and positivism, generalization and oposredovaniye, right as the real of reasonable freedom.
Основная часть
Вопрос о том, какое значение имеет широко известное положение Гегеля «все действительное разумно, - все разумное действительно» для понимания сущности права, не привлек серьезного внимания юридической науки. Свой глубокий смысл это положение приобретало в увязке его с другим известным положением «в праве должен человек найти свой разум». Если наряду с этим вспомнить также широко известное высказывание Ф. Энгельса о том, что в эпоху буржуазных революций «все должно было предстать перед судом разума и либо оправдать свое существование, либо отказаться от него» [1, с. 3], и, имея в виду его ответ, что в названную эпоху «царство разума не наступило», то правомерно спросить, а предстало ли право и его понимание пред судом разума, отыскал ли человек в праве свой разум, стал ли он действительностью права?
Пытаясь ответить на этот вопрос, мы приходим к отрицательному ответу на него, но несомненно уже могут быть выявлены общие контуры того исследовательского направления, которое может привести и к положительному ответу.
Непосредственное и опосредованное знание [2; 3] в юридической науке рассматриваются раздельно, полагая первое поглощающим второе, но на самом деле они должны находиться в состоянии постоянного взаимного перехода, что становится основой возможности выявить сущность права и превращение ее в разумно существующее действительное, в котором можно усмотреть «снятое» и развивающееся «материальное» содержание его непосредственной данности.
Это становится возможным потому, что в процессе формирования опосредованного знания в нем обобщается, «снимается» в начале «материальное содержание» непосредственного знания, без которого опосредованное знание оказалось бы пустым. При этом, как говорил Гегель, непосредственность «снимается», сохраняясь в виде идеального реального, в нашем случае права, свободы, правообязанности, правовые запреты, ограничения, утрачивая свою непосредственность, составляют «материальное содержание свободы как понятия, идеи.
Право как непосредственная данность является наблюдаемой созерцаемой реальностью, которая в силу своей очевидности не нуждается в специальном познании. Именно поэтому в этом случае определенным наличным предметам, явлениям дают наименование права, и уже потом они исследуются как найденное право. Получаемое таким образом знание потому и называется непосредственным, что является описанием наблюдаемого, непосредственно существующего, и потому не вызывающего сомнений в своей достоверности. При этом выраженная в понятии свободы истина о праве не является непосредственно созерцаемой, хотя и осуществляется в действительности в человеческом опыте, называющемся практикой. Механизм «обмирщения» прав человека, характеризующий историю права, включает правовую идеологию - правовую политику - правовую практику, выступающие как единство формирования понятия и идеи права - истин о праве и процесс «материализации» этой идеи в практической жизни людей. Развитие права в этом случае не сводится к развитию законодательства, а выступает как постоянное наращивание прав человека, правовых обязанностей, правовых стимулов, правовых ограничений в комплексе представляющих целостность права как данности и обогащения их разновидностей. Об этом свидетельствует и история прав человека, в которой уже обосновывается и проявляется существование нескольких «поколений» прав человека и их разнообразные виды, для которых должно существовать адекватное им юридико- техническое обеспечение, имеющее заданное исходное содержание - закрепление и осуществление прав человека как единственно подлинное выражение истины права.
Исходя из изложенного, познание права как разумного действительно идет от непосредственного знания о праве к опосредованному, осуществляемое на основе их взаимоперехода друг в друга.
Этот механизм познания права подвергается существенной деформации, когда исследователь сводит разум, не отграничивая его от рассудка, к существующему, тем самым пренебрегая обоснованным Гегелем различием между действительным и существующим.
Непосредственное содержание права в виде его «материального содержания» (право - обязанности) «снимается» в идее свободы как опосредование рассудочных определений справедливости, равенства и ответственности, как воплощении развивающегося права как действительности.
Когда же в качестве «материального содержания» права рассматриваются общеобязательные правила поведения (нормы), они порождают порядок, содержание которого определяется волей законодателя, государством.
Получается логическое противоречие, в которое впадали мыслители, объявлявшие единичное общим, без процедуры обобщения и опосредования. Поэтому становится принципиально важным, что обобщается, «снимается» в понятии, право- обязанности, т. е. права и свободы человека и адекватные им правовые обязанности, правовые стимулы и ограничения, правовые запреты, благодаря которым права и свободы человека приобретают свой подлинный смысл, позволяя конкретней определять единство природной воли и нравственного закона.
Благодаря этому сущность права «становится» через опосредование рассудочных определений справедливости - равенства - ответственности, обособленно представленных в юридических явлениях как их общее свойство в их единичности. Иной результат получается в том случае, когда материалом для обобщений разума становятся юридические явления, нормы права, акты и т. п. Разумная действительность права оказывается не просто тем, что уже существует и выражается рассудочным познанием права. Одновременно это и не то, что должно быть (должное право), как это считалось многими в юридической науке. Право здесь выступает в процессе своего постоянного становления, когда возможность реальности права становится его действительностью не по некоему волшебному повелению, в соответствии с заранее определенным стандартом, ни по чьему-то произволу, а исключительно благодаря постоянному поиску человеком своей свободы, без которой невозможно его развитие.
Непосредственная данность выступает в виде юридических явлений, выражаемых в ставших уже традиционно считающимися юридическими понятиями (норма права, правоотношение, акты реализации нормы права и т. д., вместе составляющие как явление, как считает профессор С. С. Алексеев, правовую материю [4, с. 303 - 304]. К ним можно добавить и получившие относительно недавние (по сравнению со всей официальной историей права) права человека, в своей обособленности они и составляют совокупность единичности и рассудочных определений, которая сама по себе еще не есть выражение общего и целого, хотя и называемого правом.
Понятие права как выражения сущности права формулируется уже разумом, в котором опосредовано «снимается» их материальное содержание сначала в особенном - принципах справедливости, равенства и ответственности, единство которых находит свое выражение в разумной свободе, ставшей действительностью.
Для адекватного понимания права важно подчеркнуть, что непосредственная данность явления, делающая достоверным знания о ней, есть по определению единичность, а не общее.
Отсутствие всеобщего в непосредственном знании не является случайностью, ибо сама технология его получения исключает такую возможность, а многочисленные насильственные формы включения его в непосредственное знание не только деформируют процесс познания и мышления, но не дают и не могут привести к истине, ибо в таких случаях такой результат или не нужен, или может быть признан или объявлен лишь усилием неразумной воли.
Характеристику учения Гегеля в этом случае можно свести к «гегельянщине», не углубляясь более детально в его анализ, разумеется, требующий серьезных усилий.
В настоящее время стало весьма модным «отдавать себя во власть случайного содержания и собственного произвола». Сделать это, разумеется, гораздо легче, чем разобраться в диалектике непосредственного и опосредованного знания, ведущего к истине. Заменив ее простым наполнением готовых философских категорий, уже готовым юридико-технологическим содержанием, мы, к сожалению, не продвигаем вперед ни аналитическую юриспруденцию и, тем более, философию права, но создаем массу «утонченных оков», способных сохранять и укреплять ту самую «пеструю кору», через которую пытается пробиться робкий, не способный на насилие, но последовательный и упорный разум.
Как убедительно показал еще Аристотель, единичное не может быть общим, как это полагали его предшественники - еще более древние, чем он. Им могут быть только общие признаки реальных непосредственно существующих явлений. Здесь общее еще не покидает почву непосредственного, единичного, остается непосредственным, но в другой форме. Ведь и единичное, как таковое, может познаваться как единичность только в ее связи со всеобщим.
Как нам представляется, именно Гегелю удалось раскрыть содержание диалектического перехода от рассудочных определений единичностей, представляемых как общие, к разумному опосредованию их содержания в понятии, представляющем собой обобщенное выражение материального содержания единичностей. Правда, это четко обоснованное философско-диалектическое положение еще не было с такой же четкостью применено к праву и его пониманию, возможно и из-за недостаточной развитости для такого применения самой юриспруденции. Все же очевидно, что и представленного им исследовательского материала для обоснования перехода от рассудка к разуму вполне достаточно для проведения такой мыслительной операции с учетом достижений всей послегегелевской юридической науки.
Другое дело - осознавать или не осознавать такой переход и технологии его осуществления, связанный с пониманием необходимости разграничения рассудка и разума и их единства в целостном процессе познания права.
Для ответа на данный вопрос необходимо рассмотреть конкретно разработанные концепции в юриспруденции, получившие широкие признание среди ученых- юристов, имеющие основание называться современными, развитыми концептуальными обобщениями процессов познания права. Здесь мы имеем огромный материал для анализа, но в данном случае остановимся на концепции, предложенной выдающимся отечественным ученым, профессором С. С. Алексеевым, имеющей все основания считаться образцом современной защиты юридического позитивизма, осуществляемого им под флагом переименовывая его в аналитическую юриспруденцию. Фундаментальность разработанной им концепции состоит как в использовании и обобщении почти всего арсенала защиты юридического позитивизма, который разрабатывался и применялся его адептами в течение всего периода его существования, включая разнообразные попытки «подпереть» философски, социологически, исторически, логически, так и в привнесении новых компонентов в защитный арсенал позитивизма, в частности, в обоснование применения, как считает автор, философских категорий - свойство, функция, правовой материализм, правовая материя и т. д., к позитивистскому правопониманию [4, с. 303 - 304].
Но все дело в том, что не выходящий за свои пределы позитивизм не нуждается в специальной защите. Основной пафос критики позитивизма состоит в доказательстве его выхода за пределы своих очерченных возможностей, в доказательстве необоснованности его претензий на статус правовой науки, в его сохраняющихся и сейчас, как и во времена Гегеля, возможностях считать его единственной подлинной наукой о праве, наукой о правовой материи.
Здесь непосредственность права приравнивается к его достоверности и истинности, которая сохраняется как «священная корова», останавливающая процесс познания права на этапе рассудка, отождествляемого с разумом.
Аналитическая юриспруденция [4. с. 4 - 47] как современное обозначение того, что раньше называлось догмой права или юридическим позитивизмом, как юридико- техническое знание, отражающее юридико-техническую реальность, уже давно и убедительно доказало свою необходимость, как выражение части и разновидности социальной практики, воплотившей опыт человечества. Весь вопрос в том, почему эту практику и эту реальность нужно называть правом, а знание о ней - подлинной наукой о праве, совершенно не вспоминая при этом о той обоснованной критике, которая представлена в истории политической и правовой мысли и современными критиками позитивизма. Ведь позитивизм критикуется не в связи с познанием им своего реального предмета, а в связи с необоснованным выходом за его пределы, а его методология - за слепое следование предмету, который не исследуется, а объявляется правом и затем анализируется как уже существующее право.