Наличность такого «права» собственно даже не требует какого-либо исследования, оказывается достаточным дать и произвольное имя в виде произвольной формы, а дальше уже можно исследовать детально в общем достаточно известный поименованный предмет.
При этом проф. С. С. Алексеев подчеркивает: «характеризуя саму механику (подчеркнуто нами. - Д. Ш.) соединения юридических и философских знаний, нужно постоянно держать в поле зрения то существенное обстоятельство, что право по своей основе - институт практического порядка, функционирующий в самой гуще жизни, а правоведение - наука по своей основе технико-прагматическая» [4, с. 401].
Таким образом, могут быть обозначены достигнутые рубежи в восхождении к позитивному праву через посредство юриспруденции, определяемой как опытная наука о праве, разрабатывающая ее юридико-технический инструментарий, а также многочисленные внешние «подпорки», призванные придать ему солидность и фундаментальность подлинного философско-правового научного воззрения.
На самом же деле, в пределах своих реальных возможностей в качестве формы непосредственного знания, дающего непосредственное рассудочное знание о называемом правом явлении, она бесспорно является социально и научно значимой системой знаний, которое весьма точно сформулировано профессором С. С. Алексеевым в понятии юриспруденции как опытной науки единичных случаев, одухотворенной техникой [4, с. 306]. Она просто не нуждается в старательно разрабатываемых для нее «подпорках». Но эта наука, не обоснованно претендующая до сих пор, как это установил Гегель, на статус подлинной науки о праве путем использования результатов разумного мышления (понятия идеи) и наполнения их «материей положительного права», не идет дальше рассудочных определений, останавливая познание на полпути, т. е. не проводит поиск сущности в понятии, опосредующем и «снимающем» непосредственное содержание рассудочных определений, благодаря чему понятие о праве не остается произвольной формой, а сохраняет в «снятом» виде и материальное содержание опосредованных рассудочных определений. Именно поэтому разум а, следовательно, мышление о праве и познание права составляют не пустые произвольные формы, а необходимые научные категории, имеющие правовое содержание, свою логику возникновения и использования.
В сказанном можно проследить принципиальное различие между «хитростью рассудка», идеально описанную в данной работе профессора С.С. Алексеева, и «хитростью разума», не знающего «лености» (как говорил Гегель), и не впадающего поэтому ни в скептицизм, ни в идеализм, ни в материализм, а, опираясь на рассудочное определение, сохраняя его непосредственность, и, подчеркнем, свойственную им поэтому единичность, придают знанию не произвольную, а единственно возможную форму, которую может дать только свободное мышление, будь то понятие или образ, способные выразить сущность изучаемого явления, в данном случае необходимость самой свободы.
Леность же «хитрого рассудка» здесь обнаруживается в том, что, не утруждая себя указанной здесь выше задачей разума, он произвольно заполняет уже готовые, не выведенные из конкретного материала познания формы (понятия), и наполняет их по своим формально-логическим правилам правовых суждений содержанием. «Хитрость рассудка» здесь обнаруживает себя как попытку отождествить себя с разумом. И эта попытка может и часто выглядит как «новое слово», «последнее слово» в познании права, когда она представляет себя в философских одеждах, социологических и политико-властных «подпорках», необходимость в которых возникает всегда, когда соответствующее сооружение оказывается недостаточно устойчивым, нуждается в «твердости», свойственной «жесткому организму».
Опыт познания и мышления показывает, что в данном случае юриспруденция не может быть одновременно и прикладной, опытной, и фундаментальной. С этой точки зрения «опытность» юриспруденции, прекрасно выраженная в приведенном выше ее определении профессором С.С. Алексеевым в ее характеристике как догмы права, юридического позитивизма и обобщенно аналитической юриспруденции, имеет право на существование, но она получает свой импульс в качестве предмета для детальной разработки, анализа от подлинной науке о праве, которую Гегель называл философией права. Вполне возможно, что сегодня может иметь место и другое название, например, правовая эпистемология, но это не означает, что, надев на юридический позитивизм одежды философии права, можно превратить его в подлинную науку о праве, или даже философию права, ибо только подлинная наука о праве, как ее ни называй (философией права, правовой эпистемологией, и т. д.) решает задачу поиска и конструирования права, которое может стать предметом для аналитической юриспруденции, призванной заниматься юридико-техническим воплощением идеи свободы, но, как показывает история, она также может быть инструментом произвола власти, диктатуры открытого, мошеннического толкования закона в корыстных интересах деспотизма, создавая преступные тупики в социальном развитии общества, загоняя познание и мышление в мощные «оковы», исключающие саму возможность их существования в развитых формах.
Поверхностным отношением к пониманию разума следует считать его рассмотрение в отождествлении с рассудком, рациональностью, либо как преимущественно «захватывающие» душу чувства, ощущения восторга», за которыми стоит только импульсивное, интуитивное, поверхностное представление об образе совершенства.
Сегодня в исследовании разума главным становится сам разум, как система мыслительных операций, возможная при наличии необходимого материала для их проведения. Трудность же заключается в том, что ни биология, ни медицина, ни физиология высшей нервной деятельности, ни т. п. науки ни вместе, ни врозь не могут претендовать на постижение разума.
На данном этапе он выступает как способность человека формулировать общее в его бесконечных, не останавливающихся ни на мгновение, видах и формах, называемых формами мышления, посредством которого постигается истина. Его особенность и состоит в том, что он представляет собой то, что давно называется духовной субстанцией, способной к саморазвитию, создавая все то, что необходимо для своего расширяющегося воспроизводства, следуя выявленным, формулируемым им самим правилам и условиям постижения истины, и эта миссия разума не только не является проявлением его произвола, но и выполнена она может быть только в условиях необходимости жесткой организации своей работы, которую и надо изучать прежде всего.
Определение юриспруденции как опытной науки единичных случаев, одухотворенное техникой [4, с. 306] - это основное определение науки, обслуживающей позитивное право. Но это не означает допустимости насильственного присвоения ей статуса фундаментальной науки о праве.
Можно сказать, что мыслить право сегодня означает опосредовать бобщать имеющееся и развивающееся непосредственное знание о нем как поиск знания о его сущности, при котором оно опирается непосредственно на существующие юридические и правовые явления с их материальным содержанием, и знание о них, которое обобщается и «снимается» в понятии. Познавать же право - значит разлагать найденный мышлением предмет и синтезировать его в конкретную целостность, которая в свою очередь становится единичностью - исходным основанием для обобщений разума.
Таким образом, мышление о праве и познание права в их различении и единстве являются способами исследования права, существующего как непосредственная данность и как действительность разумной свободы, и не может включать в себя только все существующее юридическое как непосредственную данность.
Право как непосредственная данность и как действительность разумной свободы теперь становятся в их взаимосвязи двумя ипостасями (по старому предметами) юридической науки, приобретающей единство в своей реальности как единства рассудка и разума, заменяющее суррогатные разграничения внутри позитивного права, и их искусственные организуемые единства через позитивистки понимаемые предмет и метод, право и закон, принципы права.
С принятием такой парадигмы связано не только новое понимание права, не сводящее его к непосредственной данности, выступающей в ней до сих пор в формате норм права, нормативно-правовых актов в их связи с актами реализации права и т. п. юридическими явлениями, а впоследствии, и правами человека, запретами, стимулами, ограничениями, также относящимися к непосредственной данности явления, называемом правом. По этой схеме правопонимания закон, конституция, постановления органов власти и управления, содержащиеся в них общеобязательные нормы, непосредственно наблюдаемые решение суда только поэтому называются правом. Так как же понимать право, если непосредственная его данность и, следовательно, очевидность страдает большой неполнотой, а действительность разумной свободы как право лишено конкретной данности, очевидности, что оставляет сомнения в его истинности? Это стало основой для разработки новой концепции в понимании права, опирающейся на его отграничение от закона, необходимость которого не отрицалась, но только в том случае, если он выступает формой существования права. Так было положено начало для разработки концепции правового закона. При этом потенциал, заложенный в естественно-правой концепции, рассматривающей право как неотъемлемое свойство, качество человека получил свою конкретизацию в постоянно развертывавшейся системе прав человека, относимых к человеку как к индивиду, так и к тем общностям, в которых он считает для себя необходимым состоять.
Так была создана новая разновидность непосредственно наблюдаемого прав, в виде развивающейся системы прав человека, публично признанных и записанных как в отдельных нормативных правовых актах отдельных государств, так и в многочисленных международных юридических актах.
Казалось бы, проблема решена: правом надо называть права человека. Но оказалось, что с точки зрения познания нельзя единичное, в качестве которого выступают перечисленные непосредственные явления, называемые правом, рассматривать как общее, без которого не может появиться понятие, выражающее общую сущность обобщаемых явлений и их определений. Оказалось, что непосредственное знание как сущность предметов, явлений, выступает как знание о единичности, выражаемое в возможном многообразии его определений, является только исходным пунктом для обобщений, через которые может быть установлена сущность права.
Так, обнаружив недостаточность непосредственного знания о праве, ученые столкнулись с исследовательской проблемой мыслительных процедур обобщения непосредственных знаний о предметах, явлениях, названных правом, но в его непосредственной данности. Большинством из них была сделана своеобразная остановка и в познании, и в мышлении о праве, названная Гегелем леностью мышления, хотя эта остановка с точки зрения конкретного исследователя могла бы объясняться полным завершением исследования - нахождением объективной истины.
Новая установка в познании права и мышлении о нем потребует коренного пересмотра и юридического образования, позволит соединить, наконец, правовое и юридическое в одно единое, естественное, целое, отсутствие которого, или, точнее, искусственное конструирование которого стало пороком современной юридической науки, сковавшим возможность развития права и его познания.
Правообязанность как непосредственная данность выступает, наконец, появившимся «материальным содержанием» права, о котором Гегель говорил в пока еще достаточно абстрактной форме, наконец «снимается» в понятии разумной свободы, означающей свободу в постоянно развивающейся разумной действительности.
Правовая наука приобретает свое единство через взаимопроникновение двух ее частей: права как действительности разумной свободы предмет мышления о праве - обеспечивающего поиск права, и его понятийное определение как действительности разумной свободы и того, что обобщенно названо профессором С.С. Алексеевым аналитической юриспруденцией, как знания о непосредственной данности, обходящейся без придуманных для нее философских, и т. п. «подпорок» как учение о закреплении и защите найденного права через познание и использование необходимых для этого юридических средств, преподносимых позитивистской теорией права как само право.
В понятии о праве как действительности разумной свободы в «снятом» виде присутствует его непосредственное, как говорил Гегель, «материальное», содержание как правообязанность, непосредственность которой только снимается, а не отбрасывается, в том смысле, что реальность свободы выступает как основной смысл права и его действительность, ведь развивающаяся правообязанность должна относиться не только к современным, но и будущим поколениям людей. Это открывает возможности для реконструкции существующей непосредственной данности права в его разумную действительность и позволяет преодолеть кризис юридической науки, которая стала напоминать разрушающееся здание, устойчивость которого поддерживается многочисленными «подпорками», из-за которых оно получает и внешний ужасающий вид, в действительности нисколько не становясь более прочным.
Это не означает полного отсутствия в этом здании строительного материала, который может быть использован в новом строительстве, но только не в качестве несущих конструкций.
право знание философия разумный
Заключение
Преодоление позитивизма в правовой науке, господство которого, как и неразвитость мышления о праве, его рассудочная ограниченность, породившие кризис юридической науки, будет заключаться в определении, нахождении его действительного «исторического места» в развитии юридических знаний, которое уже четко зафиксировано в определении юриспруденции как опытной юридико-технической системы знаний, исходным материалом для функционирования которой является мысленно-конкретное понимание права, даваемое разумным мышлением, при посредстве которого обеспечивается непрерывное развитие непосредственной данности права, вновь и вновь становящейся источником для обобщений и опосредований разума.