О.М. виртуальный «идеальный социум», важнейшая для О.М. его предметно-ценностная «зона». После чего обратный скачок к интиму семьи, дома, любовных отношений: маленький и, возможно, временный, но, безусловно, родной социум: «Выпьем, дружок, за наше ячменное горе, / Выпьем до дна!». И еще одна перебивка - перефокусировка оптики - образ выходящих из кино толп. Огромная, мощная, житейски единая - и нуждающаяся масса: трудно живущая, несвободная, часто не ведающая, что творит - но сочувственно понимаемая, экзистенциально и нравственно принимаемая О.М.: «И до чего им нужен кислород!». И он, поэт, со своей культурной памятью и представлениями об идеальной социальности, со своими ценностями и идентичностями, чувствами и стремлениями - собственным волевым усилием! - несмотря на внушенное, навязанное ему извне «отщепенец в народной семье» - принимает духовно-душевным существом и сливается с трудным и странным, во многом еще чужим и пугающим, но из живых, реальных и «невиноватых» людей состоящим современным советским (!) социумом. Резко, уверенно, бесстрашно и с полным сознанием взятой на себя ответственности: «Пора вам знать: я тоже современник, / Я человек эпохи Москво - швея…». И заявление о собственной социальной силе, превосходящей репрессивные возможности власти: «Попробуйте меня от века оторвать, / Ручаюсь вам - себе свернете шею». Когда О.М. произносит «Я говорю с эпохою», сама эпоха реабилитируется: в ней, далекой от идеала, тоже есть то, что есть в «идеальном обществе». О.М. поэтически присваивает современность - отрывает ее от чужого и чуждого, официального и репрессивного, антигуманного: «.разве / Душа у ней пеньковая и разве / Она у нас постыдно прижилась, / Как сморщенный зверек в буддийском храме.»? Она - это люди и для людей. Не мертвый ритуал, тем более не загнанный и «сморщенный зверек в буддийском храме». Она - близкий и родной для О. М трудовой социум: «есть блуд труда, и он у нас в крови».
Это поразительный лирический монолог, где идентификация с «городом и миром», с социумом идеальным и реальным, прошлым и современным завершается «реификацией»: приданием качества живой реальности культурной памяти - другой важнейшей опоре поэта-изгоя: его любимые художники - жители любимого города, современники, живые «составляющие» не только «теоретического», но и «обыкновенного»: бытового, приватного и общественного ландшафта. Часть «жизненного мира» общества, которому принадлежит и автор: «К Рембрандту входит в гости Рафаэль, Он с Моцартом в Москве души не чает». И чудесный финал: почти шестидесятническая кинооптика. Живая, световоздушная, пульсирующая, естественная, свободная - как у Пилихиной или молодого Петра Тодоровского:
И словно пневматическую почту
Иль студенец медузы черноморской,
Передают с квартиры на квартиру
Конвейером воздушным сквозняки,
Как майские студенты-шелапуты.
«Еще далеко мне до патриарха» (1931) продолжает созидательную работу предыдущего текста. Родство, согласие, идентификация, эмоционально данные как любовное и нежное приятие опредмеченной социальной реальности, легкость и детскость, теплота и радостная праздничность отношений (не зря тут неоднократное «люблю»). Нечастый для О.М., но органичный и сильный, уверенный, но и милый, трогательный мажор. О.М., кажется, все больше любит «мир людей» - своих современников; уже живущий по-новому, по-новому оснащенный мир современного города - с его машинами, новостройками, кинотеатрами, трамваями, фотографиями, но и давними улицами, переулками, музеями, а главное по-прежнему - «просто» человеческий. И финал: прямая демонстрация ин - тимизированной социальности, утепленной приятием и любовью:
И до чего хочу я разыграться - Разговориться - выговорить правду - Послать хандру к туману, к бесу, к ляду, - Взять за руку кого-нибудь: будь ласков, - Сказать ему - нам по пути с тобой.
И та же эмоциональная волна в «Сегодня можно снять декалькомани» (1931), тот же радостный порыв приятия-идентификации с молодым рабочим людом: «Какое лето! Молодых рабочих / Татарские сверкающие спины / С девической полоской на хребтах, / И детские ключицы./ Здравствуй, здравствуй, / Могучий некрещеный позвоночник, / С которым проживем не век, не два!». Согласитесь: изгойства и отчуждения тут нет и в помине!
«К немецкой речи» (1932) - очень важный для нашей темы текст. Он о другом дорогом для О.М. «хронотопе» его виртуального социума. Культура и люди культуры - вот без чего О.М. не мог существовать. И тут у него идентификация с немецкой культурой XVIII в. Причем не с «музеем культуры», а именно с живым «обществом культуры». Там, в компании молодых немецких поэтов, находит О.М. желанную и в самом деле идеальную социальность: культурное братство (его символ - бог Нахтигаль, соловей). Стихотворение пульсирует веселой энергией молодой творческой жизни, идеальной формой существования которой является дружба: «Я дружбой был, как выстрелом, разбужен». И сколько еще раз «в минуту жизни трудную» О.М. будет спасаться общением и общностью с возрожденной его влюбленной фантазией культурой и главной для него ее сферой: искусством, их всегда живыми для О.М. творцами (как раз в это же время рождаются «Стихи о русской поэзии», «Импрессионизм», глубочайшие философские «Восьмистишия» и др.).
«Стансы» (1935). Еще одна попытка О.М. соединить идеальное и реальное, желаемое и действительное. Желание бытийной гармонизации рождает идеализацию, но оправданную не только «нуждой», но и большой степенью искренности автора. Нотки «официоза» не портят стихотворения: оно насквозь мандельштамовское, особенно интонационно: одомашнивающая интонация, где и мера пафосности типичная для О.М., легко соединяющая высокое и бытовое, личное и «все - народное»/ «эпохальное». Как всегда у О.М., особую роль играет живая чувственность (= отелесненность) и органическая прочувствованность образности. Не только внутренний телесный опыт самого человека («и перед смертью хорошея»), но и опыт вещных ощущений. Через них и выраженное в них отношение к вещам О.М. и интимизирует, и тем присваивает/ адаптирует суровую и часто враждебно относящуюся к поэту действительность (как ту же «шинель красноармейской складки», которой О.М. не просто признавался в любви, но прочувствовал всю ее, новую для него, материальность, весомость, полезность). Это и признание в любви, и согласие на дружбу и родство, и готовность к единению в общей советской жизни. И все это по-мандельштамовски очеловечено бытовой, домашней предметностью, проникновенной интонацией, согрето дыханием. «Я должен жить, дыша и большевея, / И перед смертью, хорошея, / Еще побыть и поиграть с людьми» - обществом остаются для О.М. люди, народ (он - «народник»). Но образ социума совпадает у О.М. не только с народом, но и со страной: «Моя страна со мною говорила, мирволила, журила, не прочла.». Последнее - предмет огорчения О.М., ведь он так часто адресовал стихи (значит, и себя) именно Ей, Стране (ср. в «Не мучнистой бабочкою белой» (1935-36): «Я хочу, чтоб мыслящее тело / Превратилось в улицу, страну»). Но О.М. подразумевает и сохранение своей суверенности (всякая иная социальность враждебна, не нужна): «Я должен жить, дыша и большевея, / Работать речь, не слушаясь, сам-друг». И обобщающий, позитивный и по тону, и по предметно-ценностному основанию-мотивировке финал. Финал-приятие, примирение, согласие - не с Gesellschaft, a c Gemeinschaft. И образ звучащей земли - основания всего витального существования и мироощущения О.М., симптома выздоровления в этом удостоверяет:
И не ограблен я, и не надломлен,
Но только что всего переогромлен.
Как Слово о полку, струна моя туга,
И в голосе моем после удушья
Звучит земля - последнее оружье -
Сухая влажность черноземных га!
Создание «собственного» социума, соединяющего идеальное и приемлемое для О.М., реальное социальное не могло устранить и не устраняло тягот и угроз социально-бытового и драматизма внутреннего существования О.М. В сознание властно вторгались, создавая предельное, мучительное напряжение, те стороны советской социальности, что О.М. никаким образом принять не мог. И все же художественно-образный «родной социум» работал, сопротивлялся реальности насилия и страха, помогая поэту сохранять себя. Как это происходит, видно на примере образа Чапаева - героя триумфально принятого в СССР и самим О.М. фильма. Чему способствовали колоритность, героизм и идеализм «кино-Чапаева», народная влюбленность, сделавшая его героическим мифом, и жажда совместности и общности с советскими людьми у О.М., его «народничество». Чапаев тем самым объединял его с ними, становился «кодом» их общения. Отсюда, появление Чапаева в нескольких стихотворениях. Образ героя здесь как раз и репрезентирует то «социально позитивное», что «со- и противопоставляется» (Ю.М. Лотман) социальности, враждебной в равной мере и сознанию О.М., и интересам обычных людей. Так, он появляется в тягостном «конвойном» мире стихотворения «День стоял о пяти головах» (1935), где «герои» - «трое славных ребят из железных ворот ГПУ». Тут нечем дышать и нельзя жить, возможна только, если не смерть, окончательная эмиграция в себя. И вдруг скачущий на коне Чапаев: «Поезд шел на Урал. В раскрытые рты нам / Говорящий Чапаев с картины скакал звуковой. / За бревенчатым тылом, на ленте простынной / Утонуть и вскочить на коня своего!».
Чапаев - это «настоящее»: и по силе художественных впечатлений, и по питаемым «великой утопией» энтузиазму и одержимости героя - свободного человека. Парадоксальная горькая ирония стихотворения в том, что, внося в жизнь «конвоируемого» народа глоток свободы и исторического воодушевления, «Чапаев» и его герой сами оказываются «под конвоем». Мне кажется, именно жажда освободить сам фильм из политического плена, позволить ему прозвучать в своем аутентичном масштабе и значении - без оглядки на «ребят из ГПУ» - и самому поэту приобщиться к катарсической силе живущей в фильме стихии свободы и исторического творчества определили рождение другого «Чапаевского» текста: «От сырой простыни говорящая» (1935). К социальному воодушевлению по поводу «Чапаева» у О.М. добавляется чувство восторга по поводу огромной силы воздействия совсем нового тогда звукового кино. Для О.М. его впечатляющая новизна - это грань общей, грандиозной и грозной социальной новизны, также объединяющая людей: «Надвигалась картина звучащая / На меня, и на всех, и на вас…». В предыдущем стихотворении торжество героической правоты Чапаева утверждалось простой отрицающей гибель инверсией в последней строке: «Утонуть и вскочить на коня своего». Здесь она передается и пульсирует энергией воодушевления захваченных ею и готовых отдать себя преобразовательному порыву людей, среди которых и О.М.:
Измеряй меня, край, перекраивай -
Чуден жар прикрепленной земли!
Захлебнулась винтовка Чапаева -
Помоги, развяжи, раздели!
Не хочу подробно останавливаться на попытках
О.М. включить в свой социум даже не героя - бога советской действительности, а с ним и приметы советского официоза (вроде боя кремлевских курантов и вещающего на весь мир советского радио в вызывающем неловкость «Обороняет сон мою донскую соль» (1937)). Но «из песни слова не выкинешь». Об этом много и хорошо написано. Не раз цитировалось признание самого О.М. Ахматовой «это была болезнь». Но, думаю, дело не только в фактически спровоцированной преследованиями и допросами болезни и даже не только в уже полубезумной боязни пыток [Есипов 2016: 122] и страхе за жизнь. Хотя, кажется, чем же иным, кроме этого животного страха, можно объяснить появление совершенно не вытекающей из предыдущего текста последней «покаянной» строфы в замечательном, во всем остальном, «Средь народного шума и спеха» (1937), как раз передающем гармоничное и радостное единство сознания О.М. с принимаемым им, включаемым в «свой социум» социально реальным: единением друг с другом («Я узнал, он узнал, ты узнала») и страной, совместным творчеством делающих историю («смотрит века могучая веха») людей. Откуда и зачем здесь эта ломающая вдохновенное оптимистическое целое стихотворения «явка с повинной» в Кремль в финале? Перед своим социумом: разночинцами, художниками, Чапаевым, студентами и рабочими, перед «товарищами реками и чащами, товарищами городами» поэту не в чем каяться. Кается он перед во-ждем-тираном за свои «богоборческие» стихи. Но такого «впопыхах» покаяния было мало, потребовалось воспеть, а, значит, идеализировать Сталина, впустить его в свой сокровенный социум. Шаг вынужденный, противоестественный для О.М. - и, одновременно, вполне искренний. Тут, кроме болезни и страха, думаю, у О.М. был еще один, оправдывающий его перед собственной совестью мотив. Мотив, объясняющий искренность О.М. в «просталинских» стихах и вместе с ней те блестки талантливости и художественности, которых общая фальшь «Оды» и «Если б меня наши враги взяли.» зачеркнуть не может. Этот мотив внушен О.М. и многим другим, конечно, «свыше», идеологически - но поддержан культурно-психологическим контекстом эпохи, той жизнью, которой жила страна и люди и к которой О.М. уже не был «вненахо - дим». То, что нам сегодня в тогдашней жизни понять труднее всего. Впрочем, и тогда это было не просто. Левый интеллектуал А. Кёстлер в романе «Слепящая тьма» с изумлением описывал, как его арестованного героя следователи убеждают (и тот соглашается), что его признание во «вредительстве» поможет Партии и Революции. Эта извращенная логика убеждала и многих других. О.М., думаю, убеждала не столько пропагандистская казуистика, сколько сама реальность: в стране происходили грандиозные вещи, поверившие в социализм люди трудились с огромным напряжением сил, и О.М. принимал эту реальность, считал себя ее законной частью. К тому же О.М., как и его «собратья», жил и творил с сознанием действительно всемирно-исторического масштаба и значения советского эксперимента. И во главе этой гигантской работы, что ни говори, стоял Сталин. А окружающий мир вовсе не был сочувственно настроен, а в Италии и Германии уже победил фашизм (О.М. заметил и это, отсюда «немецких братьев шеи» и «садовник и палач» - Гитлер в «Стансах»). «Пафосу объективности» (= поддержке СССР несмотря на массовые репрессии) отдали тогда дань многие видные таланты и у нас, и на Западе.
О.М. его покаянные жесты и восхваления не помогли. Ни практически, ни духовно и душевно. В последних своих 1937 года стихах он опять, в основном, спасается родным миром культуры, диалогом с природой и интимным социумом любимой жены и немногих верных друзей. Но и более широкий «мир людей», народной жизни вовсе не исчезает. Интересная особенность последних стихов («Как по улицам Киева-Вия», «Клейкой клятвой пахнут почки», «На откосы Волга хлынь», «Пароходик с петухами»): в них появляются фольклорные мотивы, что есть косвенная компенсаторная идентификация с «корневым», «родовым» социальным целым.
Время все расставило по местам: для нынешних читателей О.М. его вынужденная частичная капитуляция и ее всемогущий адресат остались за порогом поэтически созданного им социума. Но в нем продолжают жить и совершать свою мироосваивающую, созидающую общность людей, духовно сплачивающую и утверждающую гуманистические ценности работу декабристы и разночинцы-народники, художники и мудрецы всех времен и народов и их творения, герои, труженики, полная энергии жизни и творчества молодежь советского времени - его, О.М., времени.
Литература
эмиграция поэт реальность советский
1. Аверинцев С.С. Судьба и весть Осипа Мандельштама // Мандельштам О.Э. Сочинения: в 2-х т. - М.: Худож. лит., 1990. - Т. 1. Стихотворения. - С. 5-65.
2. Аверинцев С.С. Страх как инициация: одна тематическая константа поэзии Мандельштама // Смерть и бессмертие поэта: материалы науч. конф. - М.: РГГУ, 2001. - С. 17-23.
3. Агамбен Д. Ното sacer. Суверенная власть и голая жизнь. - М.: Европа, 2011. - 256 с.
4. Андерсон Б. Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распространении национализма. - М.: КАНОН - пресс-Ц; Кучково поле, 2001. - 288 с.
5. Ахматова А.А. Листки из дневника <О Мандельштаме>. Сочинения: в 2 т. - М.: Панорама, 1990. - Т. 2: Проза и переводы. - С. 198-221. Коммент.: С. 434-454.
6. Беньямин В. Бодлер. - М.: Ад Маргинем Пресс, 2015. - 224 с.
7. Бергер П., Лукман. Социальное конструирование реальности. - М.: Медиум, 1995. - 323 с.
8. Волков В.В., Хархордин О.В. Теория практик. - СПб.: Изд - во Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2008. - 298 с.
9. Гарфинкель Г. Исследования по этнометодологии. - СПб.: Питер, 2007. - 335 с.
10. Гаспаров М.Л. Поэт и культура (три поэтики Осипа Мандельштама) // Гаспаров М.Л. Избранные статьи. - М.: НЛО, 1995. - С. 327-370.
11. Гаспаров М.Л.О. Мандельштам. Гражданская лирика 1937 года. - М.: РГГУ, 1996. - 128 с.
12. Герштейн Э.Г. О гражданской поэзии Мандельштама // Жизнь и творчество О.Э. Мандельштама: Воспоминания. Материалы к биографии. «Новые стихи». Комментарии. Исследования. - Воронеж: Изд-во Воронежского университета, 1990. - С. 346-355.