В такой «культурной матрице» одиночество художника неизбежно. «Magna civitas, magna solitudo... Пророческие слова Бэкона, предвкусившего в Лондоне королевы
Елизаветы многолюдную пустыню будущих огромных городов, приложимы не только к городской, но и к государственной, да и ко всей вообще цивилизованной жизни современного нам мира: где нет уединения, там одиночество всего страшней. Именно потому, что личность в этом мире как никогда придавлена нечленораздельной массой, что ежеминутно ее грозит затоптать многоногая толпа, именно потому она отвергнута, потеряна, забыта, хоть и не знает о том, хоть и шагу нельзя ей ступить, не наступая на мозоль соседа, хоть от непрестанного трения и стираются постепенно те самые черты, что делают ее личностью. Растеряв семью, общину, бытовое содружество, сам себя отлучив от церкви, современный человек ищет опору то в неистовом превознесении своей особенности, то в отказе от нее на благо «коллектива» [2, с. 52].
Эсхатологический эскиз одиночества всегда интересен философам. Так, в одной из своих публичных лекций, посвященных толкованию Нового Завета современный российский профессор А. Зубов упоминает о проблеме самости в довольно остром контексте - в вопросе о судьбе мира - Апокалипсисе. В частности его мысль заключается в том, что любовь и вера в любовь Божию должны быть сильнее страха перед образом исторического конца мира. А. Зубов спешит напомнить, что Господь желает всем спасения, а потому все возможно, все пути открыты перед свободной волей христианина на встречу к Богу. Нет преград на этом пути, нет и заслонов, кроме одного - нашей самости, а ее следует преодолевать и тогда мир станет другим. Вместе с тем сложность и трудности бытия человека могут быть раскрыты и через наличие в этом бытии состояния одиночества. Для человеческого Я - другие - это сложно, это проблема, но и для самого себя, для собственного Я человеческого - Я - это проблема.
Особая роль отводится В. Вейдле субъективному человеческому опыту творческой личности. Казалось бы, что утверждаются очевидные вещи, но аксиологичный градус размышлений повышен в этой теме с оглядкой на возможности самого художника осмысливать свой опыт с пользой для себя и своего творчества. Страдающий писатель, по мнению В. Вейдле, раскрывает нам не тот мир, в котором мы живем и не тот мир, что им придуман в вымыслах, а тот, от которого он бежит, гонимый болью и отчаянием. Дольно интересное и неожиданное размышление как для литературного критика. Ведь, как правило, субъекты литературной критики обличают авторов произведений в надуманности их мира или вульгарной реалистичности его описания. В современном искусстве много непонятного с точки зрения традиций классицизма и основ христианской нравственности. «Истинным» и «высоким» становится то творчество, что получило широкую популярность. Так, В. Вейдле еще в прошлом столетии сумел поставить вопрос об «истинном эстетизме» и духовном содержании форм и видов искусства. Собственно говоря, современное искусство сегодня так же не может выступать с таким себе «некрологом культуры наших дней». В нынешнем литературном творчестве с его засильем стилей, далеких от воспитательной и нравственной мировоззренческой высоты, мы видим иногда попытку сыграть роль ведущего на «похоронах» современной культуры.
Важно подчеркнуть гносеологическую роль художественного творчества; В. Вейдле особым вниманием окружает этот важный и сложный вопрос. Более того, в тезисах мыслителя триединство человеческой природы (дух, душа и тело) становятся точкой пересечения всей гносеологической проблематики. Он об этом пишет следующее: «Воображаемый мир был естественным обиталищем художника, вместилищем его духа, телом его души. Как бы ни были многообразны в искусстве открывающиеся миры, никогда не порывалась связь между ними и тем, что мы называем правдой. Вымысел с полной свободой для самого себя незаметно переходил от познания к творчеству и от творчества к познанию: слияние этих начал и составляет сущность вымысла и вместе с тем сердцевину всякого искусства» [1; с. 10].
Сама категория «одиночество» до сих пор ожидает своей историко-философской и культурологической ревизии. Вести речь об этой проблеме творческой личности для философа, в каком-то смысле означает, что он должен занять определенную дистанцию по отношению к вопросам о свободе, Боге, смерти и времени. Культурологическое измерение этой проблемы для религиозного исследователя просто немыслимо и не состоятельно.
Выводы
В данной работе для нас важным было выделить основные особенности философско-религиозного рассмотрении вопроса одиночества в творчестве художника. Речь идет о следующих:
современные дискуссии о творчестве и одиночестве в творчестве не склонны давать строгих нравственных оценок этим сложным феноменам. В основном взгляды по этому вопросу поляризуются в социальных измерениях одиночества, где человек понимается в секулярном мире как «ансамбль общественных отношений», либо как объект «избыточной экзистенции»;
рассмотрение проблемы одиночества художника неизбежно приводит нас к конструированию особой онтологии человеческого Я, что встроена в религиознофилософское мировоззрение;
одиночество в этическом творчестве - это еще не духовное возрастание, поскольку, по мнению В. Вейдле, сама христианская антропология выступает как довольно традиционная сфера знания, степень консервативности и элитарности которой достаточно высока;
трагедийный смысл самого одиночества сопряжен с темой трагедии творчества, из чего следует, что проблема одиночества всегда будет находиться в центре философско- исторического спора мыслителей всех эпох. Обсуждение этой и подобной ей темы неминуемо приведет нас к составлению условного «философского реестра» архаичных страхов человека, вечных проблем его бытия.
Список использованной литературы
1. Вейдле В. Вейдле В. Умирание искусства. Размышления о судьбе литературного и художественного творчества. - Париж: Путь жизни, 1937. - 138 с.
2. Вейдле В. Одиночество художника. / В. Вейдле. // Новый Град. - 1934. - №8. - С. 52-62.
3. Карсавин Л. Поэма о смерти / Л. Карсавин // Путь православия. - М.: ООО «Издательство АСТ», 2003. - С. 455-528.
4. Гвардини Р. Конец философии нового времени / Р. Гвардини // Феномен человека: Антология. - М.: Высшая школа, 1993. - С. 240-296.
5. Дунаев М. М. Вера в горниле сомнений: Православие и русская литература в XVII-XX веках. Монография / М. М. Дунаев. - М.: Издательский Совет Русской Православной Церкви, 2003. - 539 с.
6. Франкл В. Человек в поисках смысла / В. Франкл. - М.: Прогресс, 1990. - 368 с.
7. Тульчинский Г. О природе свободы / Г. Тульчинский // Философия и общество. - 2006. - № 4. - С. 17-31.
8. Кримський С. Запити філософських смислів / С. Кримський. - К.: Вид. ПАРАПАН, 2003. - 240 с.
9. Больнов О. Философия экзистенциализма / О. Больнов. - М.: Директ- Медиа, 2009. - 311 с.
10. Бердяев Н. Дух и реальность / Н. Бердяев. - М.: АСТ, 2007. - 381 с.
References
1. Veidle, V. (1937). Dying of art. Reflection about the fate of literary and artistic work. Paris: Way of life (in Russ.)
2. Veidle, V. (1934). Loneliness of artist. Novyi Grad (New Castle), 8, 52-62 (in Russ.)
3. Karsavin, L. (2003). Poem about death. Way of Orthodoxy. Мoscow: LTD "АSТ Publishing House", 455-528 (in Russ.)
4. Guardini, R. (1993). The end of philosophy of a New time. Phenomenon of man: Anthology, 240-296. Мoscow: High School (in Russ.)
5. Dunaev, M. M. (2003). Faith in the hearth of doubts: Orthodoxy and Russian literature in XVII-XX centuries. Monograph. Мoscow: Publishing council of Russian Orthodox Church (in Russ.)
6. Frankl, V. (1990). Man's Search for Meaning. Мoscow: Progress (in Russ.)
7. Tulchinsky, G. (2006). About nature of freedom. Filosofia i obshchestvo (Philosophy and society), 4, 17-31 (in Russ.)
8. Krymsky, S. (2003). The requests of philosophical meanings. Кущ: PARAPAN (in Ukr.)
9. Bolnov, A. (2009). Philosophy of existentialism. Мoscow: Direkt-Media (in Russ.)
10. Berdyaev, N. (2007). Spirit and reality. Moscow: АSТ (in Russ.)