Томас Гоббс. Левиафан. Фрагмент обложки издания 1651 г.
Гоббс не отнимает у королей божественное право. Он оставляет его за суверенами по сути (они не могут приказать подданным убить себя, но так как самоубийство запрещено христианским учением, Гоббс только номинально ограничивает верховную власть; это могло бы быть реальным ограничением, например, в Римской империи), распространяет с королей на суверенов вообще и меняет его источник. Теперь источником божественного по сути своей права суверена (не равного монарху) становятся его подданные. Суверен Гоббса получает свою безграничную власть от подданных.
Для русского читателя трактатов Гоббса, Локка и Руссо теряется разница в словоупотреблении, а она значительна. Руссо использует термин contrat (Du contrat social). Локк предпочитает термин agreement (соглашение). Гоббс же в основном использует термин covenant, прилагаемый обычно к завету Бога и человека. В Библии короля Иакова слово covenant используется 280 раз, по большей части применительно к завету Господа и людей Исключения - Мф 26:15 и Лк 22:5, где речь идет о договоре Иуды и священников предать им Иисуса.. Таким образом, у Гоббса люди заключают завет, поставляющий над ними суверена, не связанного этим заветом и имеющего над ними полную власть. Бытие человека по Гоббсу оказывается ироническим парадоксом: будучи наделенными возможностью самостоятельно, без Бога, заключить завет, люди в своем абсолютном равенстве заключают завет, который создает не связанного заветом суверена, обладающего над ними полной властью. Их завет оказывается заветом абсолютного духовного рабства. Если монарх, обладающий божественным правом, был подотчетен Всевышнему, то суверен Гоббса неподотчетен никому, включая тех, кто наделил его властью. Гоббс, разумеется, не планировал обожествлять народ, наделяя его полномочиями давать суверену фактически безграничное право. Но в его описании возникновения государства получается, что люди могут без Бога заключить между собой завет, подобный завету Бога с человеком, и этим заветом наделить своего суверена безграничными, т. е. практически божественными полномочиями без какой бы то ни было подотчетности. Но никто не может даровать другим то, чего у него нет. Следовательно, если собрание людей может наделить суверена практически божественными полномочиями, это собрание само изначально ими обладает. Таким образом, собрание людей, заключающих завет/договор у Гоббса, можно назвать телом «божиим» - со строчной буквы, потому что это не христианский Бог, а богохульная пародия на Него, отнимающая у людей их свободу.
И здесь мы снова возвращаемся к «Бесам», а именно к Шига- леву с его «Выходя из безграничной свободы, я заключаю безграничным деспотизмом» [1 т. 10, с. 311]. К.А. Степанян подробно разбирает теологические последствия руссоизма в теории Шигалева [3 с. 273], но теология Шигалева - теология не только Руссо, но и его предшественника Гоббса. В «Левиафане» не просто описывается государственная машина, обладающая полной и безграничной властью над человеком. Эта машина есть создание самого человека, то, на что он только и оказался способным создать, отодвинув Бога в непознаваемую трансцендентность и присвоив себе все Его полномочия, в том числе заключение завета.
Отрицая Гоббса и возражая против его взглядов на человека, Руссо тем не менее наследует ему в отношении к христианству. Руссо точно следует Гоббсу, которого хвалит за подчинение религии власти светской [12 с. 232], и, как и Гоббс, который дозволял подданным частным образом верить во что угодно, Руссо допускает частный теизм, но для государства утверждает особую гражданскую веру:
Если рассматривать религию в ее зависимости от общества, то она является либо общей, либо частной; кроме того, ее можно разделить на два вида, а именно: на религию человека и на религию гражданина. Первая <...> является чистой и простой религией Евангелия, подлинным теизмом и может быть названа естественным и божественным правом. <...> Но эта религия <...> оставляет за законами только ту силу, которой они обладают сами по себе, не добавляя к ним никакой другой; и по этой причине важнейшие узы отдельно взятого общества остаются неиспользованными. И более того, не привязывая сердца граждан к государству, она их отделяет от остальных земных привязанностей. Я не знаю ничего более противоречащего духу общества. <...> Так значит, существует чисто гражданский символ веры: его догматы именно суверену надлежит устанавливать, но не как догматы религии, но как суждения о том, что есть общежитие, не веря в которые невозможно быть хорошим гражданином и верным подданным. Не имея власти обязать кого бы то ни было верить в них, суверен может изгнать из государства любого, кто в них не верит; он вправе его изгнать, но не как безбожника, а как неспособного к общежитию и к искренней любви к законам, правосудию, к тому, чтобы пожертвовать при необходимости своей жизнью ради долга [12 с. 232-234, 237].
В «Бесах» есть любопытный фрагмент, где Верховенский пересказывает Шигалева: «Каждый принадлежит всем, а все каждому. Все рабы и в рабстве равны» [1 т. 10, с. 322]. Здесь в тексте Достоевского Руссо встречается с Гоббсом. Почему Верховенский выбирает такое необычное слово «принадлежать»? Ведь речь идет о политической власти. Это слово получает свое объяснение из трактата Руссо, где он именно так рассуждает о сути власти у Гроция и Гоббса, утверждая, что люди в понимании этих мыслителей - рабы: “Il est donc douteux, selon Grotius, si le genre-humain appartient а une centaine d'hommes, ou si cette centaine d'hommes appartient au genre- humain, & il paroоt dans tout son livre pencher pour le premier avis: c'est aussi le sentiment de Hobbes” [13; курсив мой. - Т. К.].
Кроме того, у слова «принадлежать» во французском языке есть и библейские коннотации. “Et quiconque vous donnera а boire un verre d'eau en mon nom, parce que vous appartenez а Christ, je vous le dis en vйritй, il ne perdra point sa recompense” [Mk 9:41; курсив мой. - Т. К.]. В русском переводе этот оттенок теряется: «И кто напоит вас чашею воды во имя Мое, потому что вы Христовы, истинно говорю вам, не потеряет награды своей».
Шигалев и Верховенский следуют Руссо и Гоббсу во всем, в том числе и в безграничном деспотизме, который выходит из безграничной свободы. При всем пафосе Руссо в пользу свободы он замечает: «У греков <...> народ <...> жил при мягком климате, не был алчным, на него работали рабы, а его основным делом стало сохранение своей свободы. <...> Как! Свобода становится прочной, лишь опираясь на рабство? Возможно. Крайности сходятся» [12 с. 199, 200; курсив мой. - Т. К.].
То, что «прекраснодушному» Руссо и не столь прекраснодушному Гоббсу следуют Верховенский и Шигалев, неудивительно. Но и теория Шатова, казалось бы, узконациональная, также в основе своей, сводящей Бога до народа (как оценивает это Ставрогин) или народ возносящей до Бога (как оценивает ее сам Шатов), тоже восходит (в интерпретации Ставрогина) к Руссо, а через него (в интерпретации Шатова) к Гоббсу. Заметим, что здесь Достоевский пишет «Бог» с заглавной буквы, потому что речь действительно идет о трансцендентном христианском Боге, фактически отвергаемом у обоих европейских мыслителей.
Размышляя о первоначальной теократии, Руссо говорит следующее:
Поначалу у людей не было ни иных правителей, кроме богов, ни иного правления кроме теократического. Они руководствовались соображением Калигулы и при этом размышляли правильно. Лишь вследствие долговременного искажения мыслей и чувств люди решились признать своим хозяином себе подобного и тешили себя надеждой на то, что все будет хорошо. Поскольку именно богов ставили во главе политического сообщества, из этого последовало то, что богов стало почти столько же, сколько народов. Два чуждых друг другу народа, почти враждебных, долго не могли признать одного и того же господина; две армии, вступившие в битву, не желали подчиниться одному и тому же правителю. Итак, благодаря разделению на нации возник политеизм, а из него религиозная и гражданская нетерпимость: последняя, как будет показано ниже, является естественным образом также и религиозной [12 с. 228, 229].
Оставляя в стороне тот факт, что Руссо весьма своеобразно понимает политеизм, боги у него трактуются как воплощение национальной идентичности народов. Война в понимании Руссо всегда есть предприятие религиозное, и подчиниться другому народу - значит подчиниться его богам. При этом Руссо, опять же, искажает историческую истину. Любимый им Древний Рим мог принять культы других богов, например, Митры, Изиды и т. д. Но каковы бы ни были факты истории, Руссо выстраивает отношение «бог = народ», и поэтому подчинение одного народа другому также равняется подчинению богам народа-победителя. Весь пафос описания войны, каковая, по Руссо, является непременно религиозной, весьма напоминает пафос теории Шатова, где утверждение народа равняется утверждению его бога.
В монологе Шатова Достоевский восстанавливает логику, на самом деле отсутствующую в рассуждении Руссо. Рассмотрим последовательность утверждений Руссо: 1) первоначальное правление было теократическим и правильным; 2) искажение привело к тому, что людьми стали править люди; 3) христианство, пришедшее на смену язычеству, хорошо, но годится только для внутреннего употребления каждой отдельной личности, потому что отрывает человека от государства; 4) государству требуется гражданская религия. руссо шатов роман левиафан
Как только Руссо делает шаг (3), отрицая пригодность христианства для государства, на шаге (4) он должен вернуться либо к шагу (2), но этот шаг есть извращение мыслей и чувств, либо к шагу (1), т. е. правильному теократическому государству, где суверен есть бог, воплощающий в себе идентичность народа. Не делая этого шага в своем трактате, Руссо лукавит, но за него этот шаг сделают другие. В частности, именно этот шаг делает Шатов в своей теории. Крайняя националистическая теория Шатова естественным образом вытекает из рассуждений прекраснодушного просветителя Руссо.
Герои-теоретики Достоевского не берут свои идеи из воздуха и не берут их из русской мысли. Эти идеи принадлежат европейским мыслителям, которые в своих трудах позволяют себе логические пропуски, упущения, противоречия. Достоевский безжалостно отмечает эти пропуски и противоречия, восстанавливает пропущенные логические связи и шаги и показывает единственно возможный логический вывод ровно из тех построений, которые изложили европейские мыслители. Даже идея народа-богоносца Шатова в той форме, в какой он ее излагает, коренится во французском Просвещении, а не в славянофильских и почвеннических воззрениях Достоевского.
У почвенничества Достоевского были свои проблемы, но проблемы иного рода. О них писал, в частности, Н. Бердяев [14 с. 71]. Но взгляды самого Достоевского резко отличаются от идеологем его героев, построенных исключительно на пылко воспринятой и логически продуманной и развитой философии европейского Просвещения. Достоевский действительно был, по выражению А.Л. Бема, гениальным читателем, который, не останавливаясь на броских фразах, к которым сводятся для многих знаменитые философские трактаты, делал глубинные выводы из провозглашаемых прекрасных фраз. Достоевский также видел, что в европейской культуре ни одна идея не остается не доведенной до абсурда и иногда до своей противоположности. Но в случае с Руссо теория Шатова представляет собой строго логический вывод из его слов.
Литература
1. Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений: В 30 т. Л.: Наука, 1972
2. Достоевский Ф.М. Бесы. СПб.: Типография К. Замысловского, 1873. Ч. 2. 358 с.
3. Степанян К.А. Явление и диалог в романах Ф.М. Достоевского. СПб.: Крига, 2009. 400 с.
4. Криницын А.Б. Творчество Достоевского в контексте европейской литературы [Электронный ресурс] // Образовательный портал «Слово». (дата обращения 17 октября 2018 г.).
5. Лукьянец И.В. Миф о Ж. -Ж. Руссо и «Неточка Незванова» Ф.М. Достоевского // Вестник Санкт-Петербургского государственного университета культуры и искусств. 2003. № 1. С. 87-91.
6. Comte AThe Catechism of Positive Religion. London: Kegan Paul, Trench, Trubner, & Co. Ltd., 1891. 307 p.
7. Прудон П.-Ж. Война и мир: В 2 т. 1864.
8. Shimizu Takayoshi. Two Kingdoms of Darkness: Hobbes and Dostoevsky // Dostoevsky Studies. 2006. Iss. 10. P. 115-122.
9. Гоббс Т. Левиафан. М.: Мысль, 2001. 478 c.
10. Copleston F. A History of Philosophy. Vol. 5: Modern Philosophy. The British Philosophers from Hobbes to Hume. New York: Doubleday, 1994. 440 p.
11. Kantorowicz E. The King's Two Bodies. Princeton: Princeton University Press, 1997. 632 p.
12. Руссо Ж.-Ж. Политические сочинения. СПб.: Восток, 2013. 640 c.
13. Rousseau J.-J. Du contrat social, ou Principes du droit politique [Электронный ресурс] // Rousseau Online/ (дата обращения 17 октября 2018 г.)
14. Бердяев Н.А. Духи русской революции // Из глубины: Сборник статей о русской революции. М.: Изд-во Московского университета - СП «Ост-Вест Корпорейшен», 1990. C. 55-89.
References Dostoevskii FM. Complete Works. 30 vols. Leningrad: Nauka Publ., 1972-1991. [In Russ.]
2. Dostoevskii FM. The Devils. Sankt-Peterburg: K. Zamyslovsky's Press, 1873. Part 2. 368 p. [In Russ.]
3. Stepanian KA. The Appearance and the Dialog in F.M. Dostoevsky's Novels. Sankt- Peterburg: Kriga, 2009. 400 p. [In Russ.]
1. Krinitsyn A.B. Dostoevsky's works in the Context of European Literature [Internet], [data obrashcheniya Oct. 17, 2018] .
2. Lukianets IV. The Myth of J.-J. Rousseau and Dostoesky's “Netochka Nezvanova”. Vestnik Sankt-Peterburgskogo gosudarstvennogo universiteta kultury i iskusstv. 2003
3. Comte A. The Catechism of Positive Religion. London: Kegan Paul, Trench, Trьbner, & Co. Ltd., 1891. 307 p.
4. Proudhon PJ. War and Peace. 2 vols. 1864. [In Russ.]
5. Shimizu Takayoshi. Two Kingdoms of Darkness: Hobbes and Dostoevsky. Dostoevsky Studies. 2006
6. Hobbes T. Leviathan. Moscow: Mysl' Publ.; 2001. [In Russ.]
7. Copleston F. A History of Philosophy. Vol. 5: Modern Philosophy. The British Philosophers from Hobbes to Hume. New York: Doubleday, 1994. 440 p.
8. Kantorowicz E. The King's Two Bodies. Princeton: Princeton University Press, 1997. 632 p.
9. Rousseau J-J. Political Works. Sankt-Peterburg: Vostok, 2013. 640 p. [In Russ.]
10. Rousseau J-J. Du contrat social, ou Principes du droit politique [Internet] // Rousseau Online. [data obrashcheniya Oct. 17, 2018].
11. Berdiaev NA. The Spirits of the Russian Revolution. V: From the Depths. A Collection of Articles about the Russian Revolution. Moscow: Moscow University Press - JC Ost-West Corporation Publ.; 1990. p. 55-89. [In Russ.]