Наследие Сарбевского интересно в свете указанной теоретической проблемы не только в связи с тем, что оно сравнительно редко рассматривалось в контексте теоретической и философской проблематики (исключениями являются, например, работы [Ziomek 1978; Koіos 2013; Lipiсski 2014], ограничивающиеся при этом, рамками структуралистской проблематики, нарратлогии, современной поэтики, то есть, по нашему мнению, не актуализирующих в теоретической плоскости возможностей пересечения устоявшихся теоретических школ, подходов и проблематик при помощи казуса Сарбевского-поэта, Сарбевского-теоретика и Сарбевского-объекта долгой традиции литературного перевода), но и потому, что оно не было известно ключевым теоретикам барочной аллегории ХХ в., благодаря чему позволяет рассматривать их теории, с одной стороны, основываясь на конкретном материале, но, с другой, сохраняя по отношению к ним определенную дистанцию и возможность дополнять их новыми материалами. Более того, особенный интерес наследие Сарбевского представляет в связи с тем, что оно включает в себя ряд «пограничных» между барокко и другими периодами, культурами и стилистиками проявлений, которые оказывались важными для формирования теории барочной аллегории: так, если В. Беньямин формулировал понимание барочной аллегории в сопоставлении с символом у романтиков, а также обращался к барочной аллегории в работах о литературной критике и Бодлере, связанных с рефлексией над наследием романтизма, то поэмы М. Сарбевского вызывали большой интерес у С.Т. Кольриджа, отразившийся в его лекциях о поэзии и переводах. Более того, переводы поэм Сарбевского на английский язык относятся не только к периоду романтизма, но и к XVII-XVIII вв.; эти переводы требуют нестандартного решения в выработке метода анализа, обладают значением в контексте взаимосвязи теорий барочной аллегории с теориями риторики как сферы политического в культурах ренессанса и барокко, с теориями кончеттизма как «причудливости» в XVII в. и превращения этих форм в нравоучительные «общие места» в классицизме XVIII-го в., а также с теориями возвышенного и символа у романтиков, предложивших эти термины как новое возвращение к «причудливости». Эти особенности литературного наследия Сарбевского, связи в нем теории и поэтической практики, а также проявления этой связи и ее характеристики в преломлении английских переводов рассматриваются в первой главе настоящей работы, которая разрешает задачу общей характеристик аллегории как теоретической проблемы. Ее выводы частично основываются на докладе на докладах «Ordering knowledge in the theory of M.C. Sarbiewski (1595-1649): poetry and knowledge between Early Modernity and Romanticism» (Ordering Knowledge: From Bacon to the Shelleys, Strasbourg, 16-17 March 2018), «Барочная аллегория как режим восприятия: от фланера до складки» («Современные методы изучения культуры - X», Москва, РГГУ, ОСКИ, 13-14 апреля 2018 г.), «Барочный орнамент как проблема пограничности и пересечения границ: В. Беньямин, Ж. Делез, Ф. Анкерсмит» (Актуальные проблемы теории и истории искусства - 2018. Москва, МГУ, 5-11 октября 2018) и «Теория анахронизма Ж. Диди-Юбермана» (Способы мысли, пути говорения - X, Москва, НИУ ВШЭ, 23 апреля 2019 г.) и на нашей статье [Кочековская 2018].
Во второй главе затронутые литературными материалами Сарбевского темы соотношения Ренессанса, барокко и романтизма как концептов и как исследовательских тем рассматриваются в историографическом ключе и концептуализируются через понятие поэтики непонимания. В главе разрешается задача характеристики роли возникающего из анализа казуса Сарбевского соотношения проблематик и дисциплин в более широком поле историографии ренессансной и барочной интеллектуальной культуры доказывается, что это понятие и выражаемый им научный интерес может объединять не только исследователей Ренессанса и барокко, работающих в различных тематических и методологических плоскостях (ренессансной литературы, политической философии, культуры), а также различных традициях (американской, советской, связанной с французской континентальной философией или формализмом), но и самих теоретиков, таких как Р. Барт, Ж. Делез и М. Фуко. В силу того, что текст основан на материале англоязычной конференции «Poetics of (Mis) understanding: Culture-Making Potential of Interference in Artistic Communication)» (Варшава, Instytut Badaс Literackich PAN, 7-8 декабря 2017 г.) и ключевые термины были сформулированы в ее контексте данная глава публикуется по-английски. В этой главе рассматриваются исследования интеллектуальной культуры Ренессанса и Раннего нового времени, созданные во второй половине ХХ-го в. и испытавшие прямое или косвенное влияния современного им постструктуралистского дискурса. Основной проблемой главы является корреляция между широком понимаемой поструктуралисткой идеей о безграничном тексте как о проблеме взаимопроникновения текста и действительности, и теоретическими концептами предложенными историками, которые сформулировали эти концепты с опорой на материалы литературы интеллектуальной культуры XVI и XVII-го вв. В главе рассматривается соотношение темы поэтики непонимания применительно к понятию «текст» и к понятию «риторика», а также возможности для сопоставления работы постструктуралистской философии и ее предшественников (например, В. Беньямина), которые возникают в исследованиях Ренессанса и барокко благодаря частому совмещению в них этих двух понятий, формулировки той логики, которая позволяет рассматривать их как общую тему теоретической роли литературной многозначности. Охарактеризовать эту роль оказывается возможным через проблематику текстового непонимания как «удовольствия от текста» (Р. Барт), складки (Ж. Делез), риторики модальностей (Н. Стрьювер), «искусства обмана» (М. МакГован), virtщ как эмпирических примеров (В. Кан), cornucopia (Т. Кейв), varietа (Л.М. Баткин).
В третьей главе историографический аспект теории ренессансной и барочной аллегории продолжается в задаче рассмотреть специфику советской гуманитаристики по отношению к обозначенному комплексу проблем. Специфика советских исследований потребовала бы написания отдельной работы и в настоящей работе рассматривается на примере двух казусов - персоны и тематики, сочетание которых, как мы постараемся доказать, характеризует эту специфику по отношению к проблеме ренессансной и барочной аллегории наиболее четко. В центре внимания главы - исследования Ренессанса Л.М. Баткиным, в которых выявляется аспект связи науки и «жизненного мира» ученого в позднесоветской гуманитаристике. Сочетание в наследии Баткина исследовательских и публицистических текстов, выявляет не только сходство его авторской манеры, понимания им гуманитаристики и интеллектуализма, с присущим аллегории принципом смещения, но и его стремление концептуализировать это сходство на ренессансном материале. Особенность этой концептуализации - и значимость этой особенности для темы настоящей работы - состоит в сочетании комплекса проблем ренессансной аллегории, риторики, «самоформирования Я» и метода изучения этих тем, с проблемой критики - с выходом гуманитария из узко исследовательской области в область рефлексии над современностью. Как мы постараемся доказать, это понимание критики у Баткина сближает его с концептом критики у В. Беньямина и А. Варбурга, также разрабатывавших эти концепты основываясь на изучении аллегории как предмета и аллегорического принципа как перспективы для критики. Такое сходство выявляется посредством сравнения познесоветской гуманитарной теории на примере Баткина с контекстом эзопова языка и диссидентства как специфической формы публичной сферы в СССР, который проблематизирует риторику и работу с языком в условиях цензуры и запрета на существования политической сферы. Глава частично основывается на нашей статье [Кочековская 2018а] и на наших докладах: «Макиавелли как предшественник эстетической политики: Ф. Анкерсмит и современные исследования ренессансной политической философии» (XVII Международная научно-практическая конференция молодых учёных «Векторы развития современной России», МВШСЭН, 19-21 апреля 2018 г.), «Dialogical Image of the Self in the Renaissance culture: concepts of Steven Greenblatt and Leonid Batkin in a context of the Literary Theory» (MAG-2018 Annual Convention: Image of the Self, Львов, Украинский Католический университет (УКУ), Украина, 26-29 июня 2018 г.).
Широкий интеллектуальный контекст, следующий из предложенной в работе трактовке аллегории как теоретического концепта рассматривается в четвертой главе. Задачей главы является рассмотрение в связи с проблемой аллегории теории секулярной мистики (И.А. Болдырев) как более широкого, чем занимавшая последователей Франкфуртской школы, явления интеллектуальной и культурной жизни 1920-1950-х гг. ХХ в., объединяющего различные способы интеллектуальной рефлексии и контексты (в первую очередь, европейский и советский). Для решения этой проблемы в главе проверяется гипотеза о близости к теории секулярной мистики эстетики А.Г. Тышлера. Вводится понятие «модус фантастического», опирающееся на концепцию дискурсов фантастического Р. Лахманн и позволяющее увидеть в обобщающем понятии «секулярная мистика» еще один уровень обобщения - уровень, относящийся к спектру значений (от утопизма до шока и трагедии), принимаемых понятием аллегории. Эстетика Тышлера позволяет сопоставить различные способы создания Тышлером эффекта фантастического (абсурдность; гротескность; идилличность) и выявить в качестве центральной проблемы этго эффекта сосуществование в рамках одной образной системы фантастического как идиллии, как воображаемого и сказочного мира, с одной стороны, и как невыразимого средствами реализма абсурдного и бессмысленного насилия (в работах, посвященных Гражданской войне), с другой. Тесное сосуществование идиллического воображаемого с ужасом насилия может быть названо ключевой чертой концепции как теории секулярной мистики, так и концептуализации барочной аллегории, выявляющей контекст этой теории и выводящей ее за пределы изучения философии Беньямина и Блоха. Для рассмотрения модуса фантастического у Тышлера в контексте секулярной мистики рассматриваются в сравнительной перспективе их теории цвета, возвышенного, опыта, ностальгии, утопии, насилия и эстетика Тышлера: колорит, специфика фантастического, сочетание гротеска и абсурда, идиллических сюжетов и образов насилия, концепт «мрачного Возрождения», с которым сопоставляется Тышлер. Основной вывод главы состоит в переводимости теоретического языка Беньямина и Блоха и конкретно проблемы секулярной мистики на изобразительный язык Тышлера, возможность в связи с этим говорить о секулярной мистике как о более широком, чем проблематика этих двух авторов, феномене интеллектуальной культуры первой половины ХХ в. Глава прослеживает сочетание в аллегории остраняющего эффекта и с эффектом ностальгии и «шока памяти», парадоксальным образом сталкивающее принцип монтажа и формализма с сентиментальностью воспоминания, «кусочка времени в чистом виде».
В финальной главе мы рассматриваем своего рода предельность аллегорической проблематики, сосредоточиваясь уже не на соотносимых с принципом монтажа и остранения Ренессансом и барокко, а на литературе реализма. Поводом для такого ракурса становится неоднократно рассматривавшая теоретиками аллегории ее роль как вторжения в действительность и радикальной критики посредством проблематизации привычного смыслового порядка. Тем не менее, схожая критическая претензия содержится и в литературном мимесисе реалистической прозы, которая часто становилась объектом столкновения с барочной аллегорией, использовалась теоретиками вместе с аллегорией для их взаимного уточнения. Для того, чтобы объединить эту сложную конфигурацию в одном исследовании, в главе предлагается Центральным для метода анализа оказывается способ рассмотрения Р. Николози реалистического романа через жанр романа-эксперимент. Этой главой может быть обозначена кольцевая композиция работы, возвращение к исходной точке, когда литература оказывается, с одной стороны, способом освободиться от утилитаризма и обыденной логики действительности, а с другой стороны, заняв позицию такого рода радикального - и радикально критического - мимемиса - превращается в очередную эссенциалисткую тотальность. Этот анализ осуществляется на примере русской литератруной критики XIX-го в. (совмещающей в себе эти мотивы и, как мы стараемся показать в главе, интенсивностью этого совмещения не отстающая от казуса поэтичекой теории Сарбевского), ее работы с жанром реалистической прозы и понимания авторами критической составляющей этой работы.
1. (Mis) Understanding as «Modality» in 15th to 17th-Century Literature: Ambiguity as Forerunner of Poststructuralist Hypertext
I
The literary culture of the Renaissance has been frequently considered through the prism of such a genre pertaining to this culture as a dialog. Its specifics consist of the composing of a kind of hypertextual space via the coalescence of different points of view in the single body of the same text. This trait of hypertextuality makes the artificial space of the text an implement for the expression of both the ambiguity of each object and a multiplicity of ways it could develop and transform itself. Following this logic, the Renaissance literary culture has been often considered as a culture of the peculiar role of literary and rhetorical practices, which have become not just technical or auxiliary skills of writing and reading, but also a mode of thinking and understanding. In this case, scholars conceptualize this mode as being contraposed to the logical and rational one and consider the Renaissance rhetoric as a form of intellectual activity pretending at being elsewhere, as well as at the dissolution of a philosophical way of thinking and understanding in some kind of performativity-oriented textual exercise. Consequently, the play with misunderstanding and the permanent ambiguity, which makes knowledge irreducible to some statement or conclusion, keeps the rhetorical play and uncertainty of the whole textual sense permanent and indispensable for any kind of intellectual practices. The interest in this trait of the Renaissance rhetoric has sometimes led scholars to direct or indirect references to the poststructuralist problematics and to concepts of such different authors as Frank Ankersmit, Roland Barthes, Gilles Deleuze, and Michel Foucault. This circumstance seems to be very interesting for the special research (an attempt at such research will be presented in this article), because the Renaissance rhetoric in these historiographical examples turns out to be the subject border between intellectual history, literary theory, and philosophy. Consequently, Renaissance materials as a ground for the problem of hypertextuality in its broader sense became the reason for the re-structurization of the set of authors and concepts classical for the hypertextuality problem. The aim of this deconstruction is the quest for new logical linkages between the late 20th century's schools and traditions which are usually believed to be incomparable and too different from one another. This paper pursues the goal of showing these linkages using examples from the Renaissance historiography and underscoring the role of the Renaissance rhetorical materials for shaping these peculiarities, analyzing its perspectives for the dialogue between different discussions dedicated to the problem of ambiguity, discrepancy, and (mis) understanding, and considering their common role in the problem of poetics and politics in poststructuralism.
It should be mentioned, that the Renaissance was not a single historical period being applied for the broadening of the problematics of hypertextuality. For instance, in Bernard Cerquiglini's research the writing and reading culture of the Middle Ages is considered as a direct harbinger of the Derridarian problematics. According to Cerquiglini, Medieval texts with their unstable and mutable orthography, undergoing rewriting and modification in each subsequent copying, give a great opportunity to develop and complicate the linguistic and philosophic theory on the historical materials [Cerquiglini 1996]. Then, the varied school of New Medievalists posed the same problematics, claiming «…desire [of the modern scholar - N.K.] to return to the medieval origins of philology, to its roots in a manuscript culture, where … `medieval writing does not produce variants: it is variance'» [Nichols 2014: 13]. However, I will try to show that the Renaissance reading-writing culture being tackled in the same philosophical context allows for more impressive perspectives for the intellectual history and its interconnection with philosophy, because the very topic lets us juxtapose such a conjunction with the theoretical context intermingled and re-fashioned in the coalescence with the Renaissance intellectual and cultural history in a very peculiar way.
In addition, I should underscore that the question of inner linkages between the authors and schools which will be considered in this work should become a special object of subsequent inquiries and will be tackled in this paper only obliquely. The reason for this decision about the content and structure of this paper is that its main aim is not to conceptualize some historiographical school, but instead to conceptualize the problem of misunderstanding as a very important feature of the Renaissance historiography.
Last but not least, it seems to me very important to point at some special common trait considering the problem of misunderstanding in the Renaissance historiography. This trait depends on the common logic of reconsidered methodological principles in humanities after the influence of phenomenological and rhetorical impulses in philosophy [Derrida 1973; Rorty 1979] which made some scholars wonder how it is possible and what perspectives it reveals to study the history of rhetoric and rhetorical practices with the rhetorical methodology. This problem has frequently made research much more questionable, uncertain and «literary»: to the contradiction of the principle of division between the investigated object, on the one hand, and the methodology used for the investigation, on the other. The line between the two is consciously blurred, thin and, actually, leads to misunderstanding as a new methodological tool, which helps to play with the investigated text, with the opportunities and levels of its interpretation. My aim in this paper, however, is not to criticize this approach, but, on the contrary, to show its peculiarities and perspectives for both the interconnection between theoretical discourse and Renaissance studies, as well as the role of the misunderstanding concept for this interconnection.
For the main theoretical framework of the rhetorical and textual misunderstanding as a postsructuralist problematics, I am referring to Roland Barthes' The Pleasure of the Text (Le Plaisir du texte, 1973). This work provocatively and drastically claimed the textual and rhetorical sphere to be illogical, paradoxical, and contraposed to the logics of notions and concepts. It seems to be the most important contribution to the conceptualization of literary skills and practices as an area of pleasure, as well as of the revolutionary, disruptive, and offensive energy which comes from this pleasure. The quotation crucial for our investigation, dealing directly with the problem of misunderstanding, is the following:
I know these are only words, but all the same… (I am moved as though these words were uttering a reality). Of all readings, that of tragedy is the most perverse: I take pleasure in hearing myself tell a story whose end I know: I know and I don't know, I act toward myself as though I did not know: I know perfectly Oedipus will be unmasked, that Danton will be guillotined, but all the same [Barthes 1975: 46-47].
According to Barthes, the text becomes such a domain where contradictions and oppositions of some circumstances or events are not a hindrance to their coexistence, so that this fact begets the pleasure from limitlessness and abundance. Consequently, this possible coexistence becomes a source of such a pleasure which deconstructs the logics of reality, endowing the reader with an estrangement from reality and its obedience to causality. It makes the text a harbor-like storage, or a collection, or a catalog of different perspectives and imaginative outlooks, which exist in a semi-conventional mode. Consequently, the understanding, logic, and meaning become the main principles to be rebelled against. Instead, the text, according to Barthes, is not a logical structure or narrative with plot and sense, but the overabundance of chaotic textual images.