Аллегория между барокко, романтизмом и модернизмом: теоретические аспекты (на примере М.К. Сарбевского (1596-1645 гг.))
Введение
модернизм литературный критика язык
Компаративный метод исследования содержит в себе большой потенциал для расширения привычного исследовательского поля, в котором рассматривается та или иная тема. Сравнение предполагает выход за контекстуальные рамки рассматриваемого явления, а также требует его теоретической концептуализации. В литературе неоднократно отмечалась роль компаративных исследований для преодоления границ и конвенций сложившихся школ и традиций, особая роль компаративного метода для проблематики, имеющей богатую историографию, устоявшийся метод и контекст работы.
Последнее определение в большой степени применимо к теме литературного и теоретического наследия М.К. Сарбевского. Представляя собой своего рода «золотой век» польской классической литературы, это наследие практически не рассматривалось за пределами польскоязычных исследований и чаще всего рассматривалось с точки зрения апроприации в литературе первой половины XVII-го в. античных мотивов [Sarnowska-Temeriusz 1969; Mikoіajczak 1994] или же реконструкции авторской биографии [Stawecka 1989]. Тем не менее, в качестве главной тенденции изучения Сарбевского за последний двадцать лет стоит отметить попытки вписать его тексты в компаративную плоскость, рассматривать не столько его поэтические тексты, сколько его теоретические трактаты о литературы, сопоставляя их с общеевропейским дискурсом рецепции «Поэтики» Аристотеля и в целом выработки эпистемологических принципов, «рассуждения о методе» [Иванова, Соколов]. Отдельно в этом ключе стоит отметить интерес исследователей к Сарбевскому как одному из главных теоретиков жанра «пиндарической оды» [Revard 2009] - жанра, сложившегося к XVIII-му в., подразумевавшему владение основанными на античной поэзии (Горации, Марциале и др.) риторическими приемами, призванными создавать торжественность и «возвышенность». Последовавшая в связи с ростом значения этого жанра волна переизданий и переводов поэзии Сарбевского может стать основой для изучения его как фигуры межкультурного и межъязыкового литературного образца [Kraszewski 2006; Gцmцri 2011], а также в связи с феноменом латинской поэзии как общеевропейской и образцовой, но, при этом, допустимой для перевода на «вольгаре», который имеет ту или иную читательскую аудиторию, создается в рамках той или иной литературной стратегии. Наиболее примечательным рубежом в изучении такого рода связи в виде переизданий и переводов как способов осуществления культурного трансфера между литературой Западной и Восточной Европы является антология переводов латинской лирики Сарбевского на английский, выполненных с середины XVII-го до середины XIX-го в., изданная К. Фордоньским и П. Урбанским. Выраженный в этом направлении исследований переводческий поворот раскрывает поэзию Спрбевского не только как новый казус, отражающий проблематику перевода как культурного трансфера особенно четко, но и его новый ракурс - смещения взгляда исследователя от западноевропейской ситуации, характеризующейся в первую очередь французско-немецким взаимодействием, на проблему трансфера в другой культурной и географической конфигурации - гораздо более оталенной и разреженной, когда дополнительны осмыслений потребует феномен зазоров между восточноевропейским и английским литератрными процессами. Другой аспект поэзии Сарбевского, ее переизданий и адаптаций разработанных им принципов классического латинского стихосложения к реалиям другого языка и литературной традиции следует из исследования Б. Масловым влияния традиции пиндарической оды на Ломоносова и российскую литературру периода классицизма в целом [Маслов 2015].
Вместе с тем, компаративная плоскость изначально подразумевает вопрос об осуществимости, утопию того, что исследователь должен обнаружить прежде не замеченную линию сходства между двумя явлениями, имевшими разное происхождение и никогда не вступавшее в контакт друг с другом. Так, если Сарбевский как образец риторической образованности и использование его лирики как своего рода учебника латинского стихосложения имеет большую источниковую базу и ясный методологический инструментарий для разработки, то другая сторона деятельности Сарбевского как литературного теоретика гораздо труднее находит почву для реализации исследования. Так, А. Паркер, работая с понятием поэтического «концепта» в поэтике XVII-го в. и работая, в первую очередь, с испанскими источниками, подробно рассматривает теорию поэтического остроумия Б. Грациана, описанную им в начале 1630-х гг., и упоминает трактат De acuto et arguto («Об остроте и остроумии») Сарбевского, созданного на основе его лекций о поэзии при папском дворе в середине 1620-х гг. (фактически, оказывающимся самым ранним текстом, формулирующим принципа кончеттизма), однако поздно (в 1950-х гг.) введенный в научный оборот и до сих пор остающийся не концептуализированным, существующим в своего рода вакууме и сравнимым с другими трактатами лишь типологически, без информации об источниках, которые позволили бы изучить рецепцию текста Сарбевского [Parker 1982: XXII-XXIII].
Для целей настоящей работы важно, что компаративная плоскость оказывается в таком понимании предмета крайне подвижной. Проблематика культурного трансфера М. Эспаня оказывается в его классической работе довольно жестко противопоставленной проблематики компаративного исследования, исходящей из сравнения объектов, приближенных к абсолютному типу, и из уверенности в отсутствии «гибридных зон» между ними, возможности их соприкосновения и взаимной рецепции [Эспань 2018: 78-85]. Таким образом изначальный вызов компаративистики, состоящий в возможности выявить посредством очевидно далеких явлений их типологического сходства и посредством этого расширить теоретические границы, в которых может осмысляться историческая конкретика, оказывается во многом дезавуирован на стадии исходно посылки как неоправданно - на грани с исследовательским волюнтаризмом - конструктивисткий. Такое несогласие представляется нам свойственным не только различию между подходом компаративистики и культурного трансфера, но и шире положению дел в современной гуманитаристике.
Традиционное разделение историков на «архивистов» и «диванных историков» связывает с первыми функцию «добычи» нового знания, извлечения его из неизвестных и не введенных в научный оборот источников, а со вторыми - разработки и интерпретации этого знания, работы с уже известными, опубликованными материалами и книгами. Такая дихотомия неоднократно подвергалась критике, примером которой могут быть подход истории чтения [Шартье 2006; Стаф 2000], не только усложняющая представленное в дихотомии отношение между членами исторического цеха, но и выводя посредством этого историческую проблематику на иной теоретический уровень: так, Р. Шартье в подходе которого можно увидеть влияние генетической критики [Генетическая критика 1998] указывает на историю, работу с черновиками, списками и вариантами, а также выражением читательской рефлексии, классических произведений как на ту особенность исторического метода, что делает его наиболее близким из всех гуманитарных дисциплин к философской проблематике деконструкции. Вместе с тем, сложность, многоаспектность такой постановки вопроса привела, фактически, к ее большой локальности, к трудности ее применения в повседневной практике исторических исследований. Более влиятельным оказался подход Кембриджской школы истории понятий, обозначающий в качестве ключевого не понятия черновика или чтения, но понятие контекста. Хотя в литературе убедительно формулируется взгляд на сходство двух этих концепций [Велижев 2010], стоит отметить и разницу в том, что контекст в формулировке Скиннера вынуждает исследователя исходить из презумпции о «нормальности» человека прошлого и его поступка, свидетельство о котором находится перед историком, о возможности понять мотивы этого человека, о том, что он руководствовался стремлением быть понятым: «Конечно вполне возможно, что в некоторых из них (изучаемых историком текстах. - Н.К.) зашифрован скрытый подтекст, например, иронический. Однако у нас нет другого выхода, кроме как предположить, что в общем и целом их можно считать непосредственным выражением суждений их авторов» [Скиннер 2018: 273]. Стоит отметить в такого рода презумпции противоречие с другим направлением исследований, рассматривающим интеллектуализм и литературную культуру, - новым историзмом, и со связью этого направления с театрализацией быта и бытового поведения по Ю.М. Лотману - фактически, выстраивающему свою интерпретацию XVIII-го в. в Российской империи с опорой на пресуппозицию о гипертрофированной литературной игре, которую вели люди той эпохи и которая побуждала их к усложнению и парадоксализации смысла собственных высказываний в гораздо большей степени, чем к их открытости и понятности. В дополнение к этому, значительно большее, чем в подходе Шартье, отступление от литературной культуры и «черновиков» в сторону политической риторики, не всегда связанной с теоретической проблематикой напрямую, упрощает теоретический «градус» работы с архивом, делает эту работу бесспорным и обязательным общим местом не только для традиционной работы историка, но и для области интеллектуальной истории, тяготевшей к определенному отдалению от архива, к элементу опосредования его книгой и «диваном».
Методологическая тенденция на расширение влияния контекста (выявления влияния, рецепции, круга чтения, интеллектуального окружения и т.д.) до основной проблематики интеллектуальной истории, оказывается, таким образом, в определенном смысле делегитимирующей ряд присущих последней принципов и ракурсов - тех, которые создают новые возможности для постановки вопроса и для выводов исследования и которые принципиально отличают ее от сосредоточения на контексте. Например, классическая статья Скиннера «Значение и понимание в истории идей» (1969) выстроенная в полемике, с одной стороны, с широкими теоретическими обобщениями марксистских историков, а с другой стороны, с традицией американской истории идей 1930-х гг., имевшей мощную философскую доминанту и сходство с гегельянским пониманием идей как проявлений абсолютного духа, привела к практически повсеместному пониманию метода ключевой фигуры этой традиции, А. Лавджоя, как чрезмерно анахронистичного для современного исследования, требующего некорректного смешения интеллектуальной истории с философией. Вместе с тем, подход Лавджоя приобретает не слишком широко распространенное, но все же заметное в связи со спецификой использовавших этот подход исследований влияние. Например, ссылающаяся на его метод монография «Небожественное сакральное» [Зенкин 2012] посвящена анализу контекстуально и жанрово далеких текстов, в которых оказывается возможным выявить одну общую идею, логическую конструкцию, что не позволяет утверждать о непосредственной связи между ними, однако позволяет увидеть общую генеалогию на более широкой панораме морфологического сходства. В результате в центре внимания исследования оказывается не просто рецепция теоретических взглядов, их развития во временной перспективе и под влиянием различных культурных, антропологических и социальных практик от традиции к традиции, от школы к школе, от жанра к жанру, но общая структура ряда литературных и научных концепций, отличающаяся своей динамикой и степенью теоретического абстрагирования от той интеллектуальной истории, которую выявляет и артикулирует методология культурного трансфера и кембриджской школы.
Стоит отметить и то что подход Лавджоя критиковался и избирался в качестве отправной точки для выстраивания собственной конртеории не только в тексте Скиннера, но и в почти одновременной ему «Археологии знания» М. Фуко [Фуко 2004]. Критика истории идей в работе Фуко имеет ряд отличий от критики в «Значении и понимании»; для настоящей работы важно остановиться на одном: споря с Лавджоем, Фуко выступает против статичности философского метода, ограниченности (например, пресловутыми «классическими текстами», дисциплинарным каноном) круга его проблем и источников, к котором он применим; однако, выстраивая собственную методологическую позицию, Фуко апеллирует ко вторжению философии в историческое поле, но не истории в поле философии. скорее ыилосифии в истории а не истории в философию. Характерно здесь указание П. Вена на главную интенцию Фуко-историка - показать, что кажущееся очевидным в истории на самом деле оказывается куда более непонятным и содержащим проблематику для гуманитарного исследования именно благодаря этой непонятности: «Там есть причудливые очертания, которых вы не замечаете» [Вен 2003: 362], - указывает интенция М. Фуко. Характерно, при этом, и то, что эта неоднозначность не найдёт термина точнее, чем «причудливые очертания». Это побуждает вспомнить слова самого М. Фуко о том, что в конечном итоге он оказывается счастливым позитивистом [Фуко 2004: 288] и рассуждения о них П. Вена, указывающего, что позитивистом можно быть только по отношению к чему-то - по отношению к каким-либо «рационалистическим основаниям» [Вен 2003: 382], ещё больше «концептуализируя» феноменологичность метода Фуко: «В истории существуют только уникальные, даже неповторимые созвездия, и каждое из них совершенно объяснимо с помощью подручных средств (здесь и далее курсив наш. - Н.К.) Не прибегая к помощи гуманитарных наук? Но как раз по этому вопросу Фуко ничего не говорит, или потому, что это в какой-то мере само собой разумеется, или потому, что он отнюдь так не считает, или потому, что не это его интересует» [Там же: 381].
Эта линия интеллектуальной истории не всегда содержит ссылки на позднего - постструктуралистского - Фуко как на предшественника, однако представляется, что ее специфику можно было бы определить схожей с описанной П. Веном проблематизацией у Фуко «подручных средств» и различия обыденного языка от языка теоретического. Фактически, пробематичность разделения в исследовании объекта и метода превращает всякий язык в разговор о теории, превращает последнюю в своеобразную сверхтему, конструируемую и деконструируемую изнутри себя самой. Для такого теоретического (само) углубления оказывается важным отрицание теории как канона, имеющего выработанные и устоявшиеся механизмы толкования, и такое отрицание находит собственную форму в интеллектуальной трансценденции - «перескакивания» с объекта на метод и обратно, например, изучая прием остранения при помощи того же приема остранения, как это формулируется в монографии О.А. Ханзен-Леве [Ханзен-Леве 2001]. Примечательно, при этом, что именно такая постановка вопроса, несущая в себе существенную провокативность по отношению к устоявшимся конвенциям научности и объективности [ср.: Дастон 2019], может сформулировать вопрос как не историческую, а «методологическую» реконструкцию. Вызов, содержащийся в этой формулировке как таковой, не может, тем не менее, не обратить внимания на то, что именно в таком понимании реконструкции и в таком смешении объекта и метаязыка, которое является необходимой посылкой этой реконструкции, содержится осуществление радикальных преобразований в гуманитарной науке начала ХХ-го в. и единственно возможный способ признания их в качестве вехи в истории гуманитарных наук, а не в качестве «артефакта», на деле оказывающегося из этой истории исключенным в силу все той же радикальности, оспаривающей методологические принципы в самой их основе [Эпоха остранения… 2017].
Таким образом, исходная посылка настоящей работы в большой степени оказывается методологической, исходящей из проблемы «методологической реконструкции» и компаративного метода не в конкретно-историческом, но в теоретико-методологическом поле. Наметив возможные пути дальнейшей работы с темой поэтических и теоретических текстов Сарбевского в контексте интеллектуальной истории XVI-XVIII вв., мы считаем возможным обозначить в качестве цели настоящего исследования именно изучение теоретических следствий, возможностей для теории, которые вытекают из особенностей текстов Сарбевского как исторческого казуса. В такой формулировке проблемы исследования мы отталкиваемся, прежде всего, от пограничности примера Сарбевского - не только в исторической, но и в теоретической плоскости.