126
АНТИЧНЫЕ РЕМИНИСЦЕНЦИИ В РУССКИХ РОМАНАХ 1870-Х ГОДОВ
Лученецкая-Бурдина И.Ю. Ярославский государственный педагогический университет им. К. Д. Ушинского
Классическая древность как предмет поэтической рефлексии поэтов - историко-культурный факт, получивший широкое научное освещение. Вместе с тем значительный пласт античной культурной традиции, освоенный и оригинально осмысленный в русской прозе, остался за рамками исследований. А. В. Михайлов, рассматривая этапы развития литературы нового времени, справедливо отмечал: «Индивидуальные стили нового времени складываются в усвоении немыслимого вплоть до этого времени разнообразия стилей, в их переработке. Стилям присуща историческая глубина; они не замкнуты своим историческим моментом, как не замкнуты и “точкой” поэтической личности. В стиле раздаются голоса истории» [Михайлов: 345]. Неразрешимые вопросы бытия русские писатели стремились постичь через образы мировой художественной культуры. Практически все они использовали культурные коды античной традиции.
Способы общения с мировой культурной традицией, характер восприятия и переосмысления русскими писателями античных реминисценций, их бытование в русской прозе составляет предмет нашего исследования и рассмотрены на основе анализа трёх романов, написанных в 1870-х годах: «История одного города» (1869-1871) Салтыкова-Щедрина, «Соборяне» (1872) Лескова и «Анна Каренина» (1873-1878) Толстого.
М. Е. Салтыков-Щедрин - писатель, в творчестве которого наиболее часто используются прямые и скрытые цитаты из античной древности. Знаковая система античной культуры выступает в его произведениях как важная составляющая часть прозы писателя. Отсылы к образам античности для Салтыкова-Щедрина не мозаика бессознательных и автоматических цитаций, необходимая для демонстрации уровня интеллектуальности автора, но практически всегда апелляция к предшествующему опыту осведомлённого читателя. Она имеет, как правило, характер иронической оценки. античный реминисценция русский проза
История русского города Глупова, существующего вне времени и пространства, пронизана прямыми и скрытыми обращениями автора к этому культурному пласту. Уже в «Обращении к читателю от последнего архивариуса-летописца» содержится ироническое переосмысление античной реминисценции: «Ежели древним еллинам и римлянам дозволено было слагать хвалу своим безбожным начальникам и предавать потомству мерзкие их деяния для назидания, ужели же мы, христиане, от Византии свет получившие, окажемся в сем случае менее достойными и благородными? Ужели во всякой стране найдутся и Нероны преславные, и Калигулы, доблестью сияющие, и только у себя мы таковых не обрящем?» [Щедрин: 295-296]. Античные реминисценции в романе «История одного города» выступают как метонимические уточнения тех значений, которые скрыты в предметном и речевом пластах произведения: «Не только страна, но и град всякий, и даже всякая малая весь, - и та своих доблестью сияющих и от начальства поставленных Ахиллов имеет, и не иметь не может. Взгляни на первую лужу - и в ней найдешь гада, который иройством своим всех прочих гадов превосходит и затемняет» [Щедрин: 296].
Античные реминисценции корректируют возникающие смыслы, переводя их в плоскость смеховой культуры. В итоге мы обнаруживаем в романе свойственную Салтыкову-Щедрину склонность к аллюзиям и реминисценциям игрового, иронически пародийного характера. Сравнения разрастаются вширь и трансформируются в аллегорию, выявляющую смысловую суть произведения, а словесное изображение получает максимальную наглядность, становясь зримой проекцией идеологической позиции автора: «… Родной наш город Глупов, производя обширную торговлю квасом, печёнкой и варёными яйцами, имеет три реки и, в согласность древнему Риму, на семи горах построен, на коих в гололедицу великое множество экипажей ломается и столь же бесчисленное лошадей побивается. Разница в том только состоит, что в Риме сияло нечестие, а у нас - благочестие, Рим заражало буйство, а нас - кротость, в Риме бушевала подлая чернь, а у нас начальники» [Щедрин: 297-298]. Важно подчеркнуть характерную для Салтыкова-Щедрина универсальность использования античной культурной традиции: он не только активно применяет литературные аллюзии и реминисценции, но для него не менее важны и исторические параллели из древней истории. Так, приводимый ниже парафраз свидетельствует о пародийном переосмыслении античного источника: «Хотелось ему (градоначальнику Василиску Семеновичу Бородавкину - И.Л.-Б.) наказать “навозных” за их наглость, но, с другой стороны, припомнилась осада Трои, которая длилась целых десять лет, несмотря на то, что в числе осаждавших был Ахиллес и Агамемнон. Не лишения страшили его, не тоска о разлуке с милой супругой печалила, а то, что в течение этих десяти лет может быть замечено его отсутствие из Глупова. И при том без особенной для него выгоды. Вспомнился ему по этому поводу урок из истории, слышанный в детстве, и сильно его взволновал. “Несмотря на добродушие Менелая, - говорил учитель истории, - никогда спартанцы не были столь счастливы, как во время осады Трои; ибо хотя многие бумаги оставались неподписанными, но зато многие же спины пребыли невыстеганными, и второе лишение с лихвой вознаградило за первое …”» [Щедрин: 381]. Намеренная маскировка Салтыковым-Щедриным смысла высказывания в античные одежды отчасти выполняла идеологические задачи, однако столь активное использование античных образов усиливало метафоризацию языка писателя и разрушало в сознании простодушного читателя иллюзию конкретно-исторической закреплённости того или иного литературного факта и произведения в целом.
Сатира Салтыкова-Щедрина направлена на демифологизацию реальности. В его прозе мы обнаруживаем ироническую интерпретацию античных реминисценций, которые сознательно искажаются автором, приобретая шаржированную форму. Они выступают как метонимические уточнения тех значений, которые содержатся в речевом пласте произведения и, расширяя повествовательное пространство, корректируют возникающие смыслы в соответствии с позицией автора. Иной характер трансформации античных образов обнаруживаем в прозе Н. С. Лескова. Яркая самобытность этого писателя - факт неоспоримый. Даже среди классиков русской прозы, каждый из которых представляет неповторимое художественное явление, он выглядит весьма необычно. В то же время и его индивидуально-стилевое пространство открыто для мировой культурной традиции. Интересна издательская судьба романа Лескова «Соборяне». Для автора старгородской поповки неожиданным оказался интерес английских и немецких издателей к хронике из жизни русского духовенства, поскольку его творчество глубоко национально не только по содержанию, но и по стилистическим ресурсам используемого русского языка. Сам Лесков объяснял этот интерес наличием в романе оригинальной фигуры дьякона: «Ахилла открывает мне двери в европейскую литературу» [Лесков: 47].
Роман-хроника мыслился Лесковым как национальный эпос. Автор ставил перед собой задачу показать модель русской вселенной. Подобно былинным богатырям, предстают перед читателем упрямые старгородцы: кладезь духа Савелий Туберозов с аввакумовой крепостью, маленький тихий Захарий и огромный, во всём непомерный, Ахилла Десницын. Лесковские «Соборяне» подчёркнуто ориентированы на агиографическую традицию и каноны литературы XVII века. В то же время без учёта образов мировой художественной культуры хроника Лескова остаётся в границах сугубо бытового повествования, а реальные события, вокруг которых строится произведение, действительно оказываются большей частью «чепуховыми анекдотцами» и «ничтожными сказочками» из жизни русского духовенства. Мир соборян выстроен писателем на сосуществовании двух полярных культурных традиций: агиографическая открывает пласт, выраженный в оппозиции «жизнь - житие» (образ Савелия Туберозова); античная явлена в реминисценциях на греческого героя Ахиллеса (образа дьякона Ахиллы). Античные реминисценции определённым образом освещают лесковское произведение и позволяют битвы, сражения и «подвиги» старгородского дьякона вписать в контекст мировой культурной традиции. Если внимание Лескова к агиографической литературе объяснялось её этической значимостью, то интерес к мировой культуре создавал тот необходимый противовес, который выражал непомерные возможности русского сердца.
Необходимо отметить важную подсказку автора, которую читатель получает в начале романа. Сигнал подключения к традиции - имя дьякона Десницына - Ахилла. Тем самым задана исходная координата этого образа. Имя героя - предупредительный знак читателю. Значимость указанной реминисценции подчёркивает и то, что Лесков цитирует «Одессею» Гомера в переводе В. А. Жуковского: «Имя человеческое не пустой совсем звук: певец “Одиссеи” недаром сказал, что “в минуту рождения каждый имя свое себе в сладостный мир получает”» [Лесков: 225]. Имя героя «работает» на протяжении всего произведения. Отмеченная реминисценция получает дальнейшее развитие в авторской характеристике Ахиллы: «непомерный» и «уязвленный». Описание внешности героя, стилистика создания его образа ориентированы на мифологическую традицию. Лесков соединяет различные временные планы в универсальный образ, представляя читателю современного героя-Ахиллеса - Ахиллу-дьякона, перевоплощающегося в Ахиллу-воина: «Не зовите меня Ахилла-дьякон, а зовите меня все Ахилла-воин» [Лесков: 180].
Античная реминисценция подтверждается в дальнейшем повествовании, проигрывается в истории жизни этого персонажа. За внешним знаком (имя) обнаруживается историко-культурный пласт, который блистательно обыгрывается Лесковым и становится смыслообразующим. Наблюдается намеренное снижение образа вместо его традиционного возвеличивания. Сюжет «Илиады» переосмыслен в «Соборянах» в комическом духе, и это не означает неуважение к культурной традиции, но необходимый способ её бытования в иной культурной ситуации. Козни «подлого Варнавки», битва за кости утопленника, сцена купания старгородцев - всё это прочитывается как внешние знаки следования традиции, своего рода античный антураж. В то же время важно подчеркнуть артистизм языка Лескова. Он демонстрирует своеобразный «пластический» миметизм речи, который позволяет создать стилистический образ, соотнесенный с античной культурной традицией. Такова, например, сцена купания старгородцев, стилизованная под античность: «При слабом освещении, при котором появляется эта группа, в ней есть что-то фантастическое. Посредине её стоит человек, покрытый с плеч до земли ниспадающим хитоном, слегка схваченным в опоясье. <…> Из одного кармана торчит очень длинный прут с надвязанною на его конце пращой …» [Лесков: 155]; «В эти минуты светозарный Феб быстро выкатил на своей огненной колеснице ещё выше на небо <…>. Картина обагрилась багрецом и лазурью, и в ярком, могучем освещении, весь облитый лучами солнца, в волнах реки показался нагой богатырь с буйной гривой черных волос на большой голове…» [Лесков: 157]. Возникающая иллюзия античного образа («хитон, праща, туника, светозарный Феб») в тексте главы переводится в обыденный план повествования («карманы, палица, панталоны, ермолка, бултыхнулся, кнут), что создаёт комический эффект и подчёркивает игровую природу прозы Лескова.
Иные стилистические ресурсы языка, ориентированные на библейскую и фольклорную традицию, Лесков использует при создании образа Савелия Туберозова: «“C кем я это здравствуюсь? Кто был здесь со мной?” - старается он понять, просыпаясь. И мнится ему, что сейчас возле него стоял кто-то прохладный и тихий в длинной одежде цвета зреющей сливы…» [Лесков: 296]. Библейские мотивы звучат в словах Савелия: «Да, был могуч ты и силён, а и к тебе приблизится час, когда не сам препояшешься, а другой тебя препояшет» [Лесков: 353]. Они напрямую перекликаются с евангельским текстом: «Идет за мною Сильнейший меня, у Которого я не достоин наклонившись развязать ремень обуви Его; Я крестил вас водою, а Он будет крестить вас Духом святым» (Мк., I, 7-8). Таким образом, «многоголосый» текст прозы Лескова создаётся на пересечении культурных традиций, дополняющих друг друга. Лесков писатель, у которого нет случайных деталей. Каждый образ романа «Соборяне» направлен на раскрытие смысла целого. Античные реминисценции в нём - не элемент занимательности или экзотичности, но важнейшая составляющая содержательной стороны произведения, в котором автор размышляет о непомерных силах русского характера. В раму национального эпоса он вписывает фрагменты из античной мифологии. Однако мифологическая тональность неизменно корректируется писателем в анекдотическом духе. Так, подвиги Ахиллы-воина переведены в анекдотический план битвы с чёртом, который, появившись «в полной адской форме с рогами и копытами», оказывается старогородским мещанином по прозвищу «комиссар Данилка».
В романе «Собряне» происходит своеобразная адаптация образов античной культуры к национальной почве и представляется её стилизация в духе народной этимологии. Лесков создаёт образы в таком виде, в котором они бытуют в народной транскрипции. Именно в этих «искажениях» запечатлевается характер народного восприятия античной традиции, особенности её осмысления русским сознанием.
Принципиально иной характер отношения к античной культурной традиции обнаруживается в романе Л. Н. Толстого «Анна Каренина». В этом романе совершался таинственный переход писателя из певца жизни в судью над жизнью, от чувственного к духовному. Именно в нём сокрыто зерно многих противоречий, мучавших художника. Обращение к античной культурной традиции проясняет соотношение в толстовском мировосприятии красоты и истины, состояния любви и ощущения нелюбви. В сущности, это варианты одного мучительного вопроса, не отпускающего писателя: вопроса о смысле жизни, не уничтожаемой смертью.