Прежде чем придти к окончательному выводу, отрицающему античную культуру, и утвердиться в непреложности нравственных норм, Толстой пережил чрезвычайно сильное искушение: это было восхищение образом мира и красоты, созданным древними греками. При этом античные реминисценции привносят в роман свои особые смыслы - художественные и философские, а античное чувство красоты и радости жизни становится объектом художественной рефлексии писателя. В первой части романа происходит важный для автора диалог-спор двух персонажей - Облонского и Левина. Он непосредственно ориентирован на античную традицию и содержит цитаты из Платона. В этом споре Левин излагает концепцию двух видов любви: «По-моему, любовь… обе любви, которые, помнишь, Платон определяет в своем Пире, обе любви служат пробным камнем для людей. Одни люди понимают только одну, другие другую. И те, что понимают только неплатоническую любовь, напрасно говорят о драме. При такой любви не может быть никакой драмы» (18, 46). Таким образом, важнейшая проблема романа формулируется, основываясь на античном представлении о ней. Повествовательная техника Толстого такова, что воссоздание образа мира и его оценка возможны только в форме диалога двух мироощущений, двух логик, двух типов культур, противостоящих друг другу: античной (языческой) и христианской. Выяснение соотношения языческой и христианской добродетелей реализуется в скрытой полемике сюжетных линий Анна - Вронский и Кити - Левин.
Сюжет «романа» Анны и Вронского, перипетии их отношений могут быть рассмотрены в контексте греческой и римской мифологии. Так, античная реминисценция мифа о похищении Елены Парисом становится предлогом для иронического самоопределения Каренина: «“Не я первый, не я последний”. И, не говоря об исторических примерах, начиная с освежённого всех Прекрасною Еленою Менелая, целый ряд случаев современных неверностей жен мужьям высшего света возник в воображении Алексея Александровича. <…> “Это несчастие, которое может постигнуть всякого. И это несчастие постигло меня. Дело только в том, как наилучшим образом перенести это положение”. И он стал перебирать подробности образа действия людей, находившихся в таком же, как и он, положении» [Толстой: 295]. Однако “троянская” война не началась, равно как и Каренин не вступил, подобно спартанскому царю Менелаю, в поединок с Парисом. Толстой акцентирует иную доминанту этого образа - идею христианского всепрощения. По контрасту комплекс чувств, организующих характер Вронского, отчётливо ориентирован на языческие представления о добродетели, основанные на чести, мужестве, храбрости. Левин, в противовес Вронскому, не мужествен: он не вписывается в нехристианскую систему ценностей.
«Античная окраска» образа главной героини отмечалась многими исследователями романа. Так, Мережковский, говоря о судьбе толстовской героини, отмечает, что «Анна, начиная “идеалом мадонны” - целомудренной жены, рождающей матери - кончает “идеалом содомским” - нерождающей любовницы, сладострастной вакханки, которую оргийная чрезмерность любви приводит к необходимости смерти, к жажде саморазрушения» [Мережковский: 169]. В. В. Набоков, анализируя этот образ, писал: «…Анна (с грацией и мудростью ясноглазой богини Афины) мирит брата с женой и в то же самое время демонически разрывает помолвку Кити и Вронского» [Набоков: 274]. Преобладающая черта в описании внешнего облика Анны Карениной - красота, но красота греховная, соблазняющая, дьявольская, в которой, по словам Достоевского, сосредоточена «величайшая тайна мира, тайна зла». Эта красота в равной степени губительная и гибельная - от избытка чувственной радости жизни. «Грубое и материальное», то, что свойственно миру нехристианской культуры, обречено в представлении Толстого на конечность.
Античные реминисценции у Толстого становятся одним из способов подачи и освещения персонажа. Писатель во многом идёт по пути портретирования сюжетных ситуаций, заимствованных в мифологии. Образу главной героини можно найти параллели в античной культуре: подобно Федре, она переживает преступную страсть и ужас двойного влечения; как мифическая Медея, безоглядна в своей страсти. Трагическая развязка рассматриваемой сюжетной линии - «нехристианская» смерть Анны - в контексте осваиваемой Толстым античной мифологии неизбежна и обусловлена ходом повествования. Нравственная истина и красота в мире Толстого оказались заведомо несовместимы. Это явления, существующие в разных измерениях, подчинены разным нравственным правилам.
Замкнутость личного чувства на себя предопределяет ту вечную, дохристианскую в представлении Толстого, борьбу за существование. Метафорическим аналогом этой борьбы становится в романе изображение скачек в духе римского цирка со львами с вполне определённым намёком на иной культурный тип мышления. Тайна связи тела и духа было решена художником в плоскости категорического императива. Осудив физическую красоту и чувственную любовь, он уже не мог примирить физический факт и духовное значение, античную радость и гармонию жизни с аскетической нормой проповедуемого им идеала должного. Искушение, навеянное античным образом красоты, было побеждено толстовским морализаторством, и в этом состояла трагедия писателя. Античные реминисценции оказались важным аргументом в споре художника с собой.
Вариации на темы античной культуры в русском романе XIX века создавали необходимый историко-культурный подтекст и выполняли смыслообразующую роль. Они раздвигали рамки произведений во вненациональное пространство и демонстрировали своеобразие индивидуального стиля каждого из романистов. Исследование новых смыслов, приобретаемых античными образами в русском романе последней трети XIX века, выявляет существенные черты прозы писателей. Образы и мотивы античной культурной традиции, вступая во взаимодействие с национальной основой русского романа, отражали идеи авторов и их взгляды на мир. Анализируя способ включения реминисценций в повествовательную ткань произведений, оказывается возможным выявить особенности индивидуального стиля писателей.
В сатирическом романе Салтыкова-Щедрина «История одного города» представлено гротескное совмещение фольклорных и античных традиций, которые накладываются на пародийно осмысленную версию истории. Античные реминисценции в этом случае создают пространство для интеллектуальной игры автора с читателем, усиливают процесс метафоризации авторского текста.
В романе-хронике Лескова «Соборяне» агиографическая тональность - лишь один повествовательный пласт произведения. Его дополняет сюжет «русского антика», отчётливо ориентированный на античную культурную традицию. Сосуществование этих повествовательных планов не разрушает единство текста, но создаёт совершенно особый эффект многосмысленного истолкования произведения, в основе которого принцип взаимодополнения и объяснения одного через другое в парадоксальном русском мире.
В романе «Анна Каренина» обнаруживается оригинальный подход к осмыслению античной культуры. Античные реминисценции в его структуре становятся, с одной стороны, основой сюжета неплатонической любви, с другой - предметом полемики автора с определенным типом мировоззрения. Антитетичность мышления писателя создаёт то поле напряжения, в котором античная традиция приобретает специфические смыслы одновременно художественные и философские. Толстой вступает в мировоззренческий спор с античной культурой, и этот спор мыслится им как противостояние христианского и языческого. Он является важным фрагментом философских размышлений писателя о смысле жизни. У Толстого в отличие от Салтыкова-Щедрина и Лескова отсутствует элемент игры с читателем: используя античные реминисценции, автор ведёт полемический диалог с культурной традицией.
Список использованной литературы
1. Лесков Н. С. Собрание сочинений: В 6 т. - М., 1993. - Т .4.
2. Мережковский Д. С. Лев Толстой и Достоевский. Религия. - СПб., 1909. - Т. 2. - Ч. 2.
3. Михайлов А. В. Проблема стиля и этапы развития литературы нового времени // Теория литературных стилей. Современные аспекты изучения. - М., 1982.
4. Набоков В. В. Лекции по русской литературе. - М., 1996.
5. Салтыков-Щедрин М. Е. Собрание сочинений: В 10 т. - М., 1988. - Т. 2.
6. Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений (Юб.): В 90 т. - М., 1928-1958. - Т. 18.