Н. Г. Чернышевского
Очерки из крестьянского быта А. Ф. Писемского
Давно известно, что написать хорошее произведение можно только тогда, когда пишешь о предмете, хорошо известном. При отсутствии же знакомства с делом не спасет ни талант, ни ум: произведение будет иметь разве реторическую красоту, но не будет иметь ни поэтического достоинства, если вы поэт или беллетрист, ни ученой цены, если вы хотели написать что-нибудь в ученом роде. За примерами ходить недалеко. Например, г. Писемский пишет прекрасные рассказы из простонародного русского быта -- это потому, что он хорошо знает простонародный русский быт. А если бы тот же г. Писемский вздумал написать повесть из быта готтентотов или бразильцев, повесть, при всем его таланте, была бы дурна, потому что быт готтентотов или бразильцев известен ему только по чужим слухам, которые не могут заменить собственного знания. Впрочем, как человек очень умный, г. Писемский никогда и не вздумает писать рассказы из бразильской жизни, в этом, конечно, можно быть уверену.
Когда видишь какой-нибудь прекрасный пример, невольно думаешь: почему не все подражают ему? Почему, например, все не пишут только о том, что знают? Особенно навязчиво приходит на ум такой вопрос, когда видишь, что именно прекрасный пример подает кому-нибудь случай поступать вовсе не по тому правилу, благодаря которому возник этот прекрасный пример. Хотя бы вот именно "Очерки из крестьянского быта", написанные с большим знанием дела, подают случай к сочинению статей, написанных вовсе без знания того дела, которого касаются2. Например, что хорошего было бы, если бы вы, читатель, никогда не изучавший плотничного дела, вздумали написать по поводу "Плотничьей артели" рассуждение о плотничном деле?
О плотничном деле, конечно, никому не придет в голову писать, не зная его: предмет не заманчивый, не блистательный. Но есть предметы более заманчивые -- и об них-то без всякого знания написаны целые статьи по поводу книги г. Писемского.
Есть на свете наука, называемая эстетикою. Хорошие книги по этой науке написаны на немецком языке. Ни на французском, ни на английском языках хороших трактатов об этой науке нет3. Предположим теперь, что вы не приобрели привычки читать немецкие книги -- преступного тут ничего нет, но согласитесь сами, что если бы вы захотели следовать прекрасному примеру г. Писемского, пишущего только о том, что он хорошо знает, вы не стали бы писать об эстетике, которой не можете знать хорошо, не читав немецких трактатов об этой науке.
Предположим теперь, что наперекор прекрасному правилу, соблюдаемому г. Писемским, вы вздумали именно по поводу его книги рассуждать об эстетике, с которой мало знакомы,-- что было бы тут хорошего?
Сделаем еще другое предположение. Чтобы определить значение г. Писемского в развитии русской литературы, надобно хорошо знать историю русской литературы. Предположим, что вы ее не совсем знаете, а между тем вздумали определять значение г. Писемского в развитии русской литературы -- опять вы нарушили бы прекрасное правило, о котором говорено выше, и не сделали бы ничего хорошего.
Не только для вас, но и для г. Писемского, книгою которого вы пользуетесь для развития ваших соображений об эстетике и русской литературе, нарушение вами
прекрасного правила, упомянутого выше, имело бы неблагоприятные следствия. Его повестями вы оправдываете ваши ошибочные понятия о вопросах искусства -- какое заключение может иной читатель вывести из гармонии, находимой вами между вашими понятиями и повестями г. Писемского? "Факт, оправдываемый ошибочною теориею или оправдывающий ее, сам ошибочен". Вы назначаете г. Писемскому в развитии литературы место, которое до него уже занято было другими,-- какое заключение может вывести из этого иной читатель? То, что г. Писемский вовсе не занимает никакого места в развитии нашей литературы. И вот, по прочтении вашей статьи, у многих читателей родятся мысли, неблагоприятные для произведений г, Писемского.
Впрочем, по всей вероятности, вы еще не захотели признаться, что эстетика и история русской литературы не совсем хорошо знакомы рам. Именно поэтому вы не замечаете, что каждое ваше слово о них заключает в себе ошибку. Надобно доказать вам это. Мы уже предположили, что вами написана, по поводу книги г. Писемского, статья, касающаяся эстетических и историко-литературных вопросов. Просмотрим эту предполагаемую статью.
Статья говорит, например, будто в сороковых годах русская критика проповедывала, что искусство должно иметь дидактическую цель. Статья ошибается. Критика положительно говорила, что сочинение, написанное с дидактическою целью, никак не может назваться произведением поэзии. Она всеми силами гнала из искусства дидактику4.
Статья говорит далее, что критика сороковых годов учила художников преднамеренно чернить действительность. Статья ошибается. Критика сороковых годов положительно говорила: 1) что преднамеренность губит поэзию; 2) что не должно ни чернить, ни белить действительность, а надобно стараться изображать ее в истинном ее виде, без всяких прикрас и без всякой клеветы {*}.
{* Автор предполагаемой статьи, вероятно, удивится, если мы укажем ему, например, следующее место из статьи Белинского о стихотворениях Лермонтова:
"Какая цель поэзии? -- вопрос, который для людей, обделенных от природы эстетическим чувством, кажется так важен и неудоборешим. Поэзия не имеет никакой цели вне себя, но сама себе есть цель. Как красота, так и поэзия, выразительница и жрица красоты,-- сама себе цель, и вне себя не имеет никакой цели. Если она возвышает душу человека, настроивает ее к благим действиям и чистым помыслам -- это уже не цель ее, а действие, это делается само собою, без всякого предначертания со стороны поэта" и т. д. Из этого можно видеть, расположен ли был Белинский внушать поэтам какие-нибудь дидактические цели.
"Для поэта (продолжает он) все явления в мире существуют сами по себе (в объяснение этих слов, без сомнения, темных человеку, не привыкшему к терминологии той науки, о которой судит и рядит, заметим для автора статьи, что выражение "предмет, существующий сам по себе", на языке науки означает: предмет, существование которого не имеет какой-либо внешней цели, который существует только для того, чтобы, так сказать, наслаждаться своим бытием). Он переселяется в них, живет их жизнью и с любовью лелеет их на своей груди, так, как они есть, не изменяя по своему произволу их сущности"5 и т. д. Из этого можно видеть, расположен ли был Белинский учить поэтов тому, чтоб они чернили изображаемую ими жизнь.
Мысли, нами выписанные, г. противник Белинского найдет в XIV томе "Отечественных записок" -- в отделе "Критика" -- на какой странице, мы не скажем, чтобы он, отыскивая выписанные нами строки, имел случай просмотреть хотя несколько страниц, написанных тем человеком, на которого он нападает, и таким образом убедиться, что до сих пор имел самое неверное понятие о духе критики Белинского.
До сих пор ведь он и не воображал, что Белинский говорил: "поэзия есть сама себе цель, и не имеет внешней цели" и т. д. А Белинский никогда не говорил ничего иного6.}
Статья решительно не так понимает критику, против которой вооружается. Далее, предположим, что статья говорит, будто критика сороковых годов не хотела печатать стихотворений в тех журналах, которые подчинялись ей, и что
едва голос этой критики замолк, как стихотворения снова появились в журналах. Статья ошибается. Дело было как раз наоборот: стихи печатались в журналах в течение всего того времени, когда, по мнению статьи, журналы не печатали их; стихи перестали печататься в журналах именно тогда, когда, по мнению статьи, начали их печатать, именно в 1848 году7. Пусть автор предполагаемой статьи справится с тогдашними журналами.
До "Питерщика", говорит предполагаемая статья, простонародные лица, выводимые нашими беллетристами, были однообразны; все они были бессильны перед житейскою случайностью8. Статья ошибается. До "Питерщика" было уже выведено множество самых разнообразных типов из простонародья, между прочим, множество мужиков, бойких, изворотливых, энергических. В этом легко убедиться, просмотрев рассказы из простонародного быта, написанные гг. Тургеневым и Григоровичем до 1850 года. Например, "Записки охотника" начинаются портретом Хоря и его детей; семейство это все состоит из людей веселых, бойких и здоровых.
Предполагаемая статья говорит, что до появления "Питерщика" число людей, писавших рассказы из простонародного быта, было очень велико -- напротив, тогда их было мало; в последующие годы число таких людей значительно увеличилось9.
Таким образом, предполагаемая статья не помнит самых осязательных фактов в истории литературы даже последних десяти лет,-- фактов, известных каждому.
Предполагаемая статья не только не знает той эстетической теории, против которой восстает, не только спутывает историко-литературные факты, о которых очень легко бы навести справки, если уж изменяет ей память,-- она (вероятно, преднамеренно) не дает себе отчетливого понятия о смысле тех самых рассказов, по поводу которых входит в теоретические и историко-литературные, соображения. А тут, казалось бы, даже и справок наводить не нужно -- стоит только заглянуть в книгу, которая, конечно, лежала на том столе, на котором писалась статья о ней.
В самом деле, статья воображает, что существенная особенность рассказов г. Писемского из простонародного быта -- примирительное, отрадное впечатление, ими производимое10. Посмотрим, каково на самом деле это впечатление.
Раскрываем "Питерщика". Питерщик возвратился из Петербурга, кончив ремесленное учение,-- мать хочет его женить и отправляется к барину просить невесту для парня.
"-- У кого же вы думаете взять? -- спрашивает помещик. "-- У кого ваше приказанье будет,-- отвечает мать" (стр. 9).
Как живут питерщики (поселяне, промышляющие ремеслами в Питере)? На это отвечает один из них следующим образом:
"-- Не по всем же мастерствам дается жалованье равное?" -- спрашивает у своего хозяина автор.
"-- Жалованье идет разное, про это кто говорит, только в кармане выходит одно и то же. На что уж, кажись, по жалованью лучше кузнечного дела! последний работник получает четыреста рублей ассигнациями в год, а который поискуснее, так и четыреста на серебро хватит -- а много ли богачей? Ни одного! От малого до большого, что в неделю заработал, то на празднике в харчевне и спустил" (стр. 16).
Из той деревни, о которой ведется речь в рассказе, все мужики живут в Питере. Дома остались только бабы. Бабы и пашут (стр. 26) и даже десятскими служат (стр. 11 и 26). Каково ведут себя их мужья в Петербурге?-- если есть у мужика в Питере деньги, он непременно содержит любовницу, "вестимо, уж без того не бывает", говорит десятский Марья (стр. 28). Зато если кому из мужиков случилось по какимнибудь обстоятельствам жить в деревне, то эта же самая десятский Марья, имеющая мужа в Питере, заводит с ним связь (стр. 29). А ведь и у мужика этого есть жена,-- правда и то, что он женат на ней без собственной воли. "За глаза меня, сударь, сговорили да помолвили на девушке из макарьевского именья, я и не рассмотрел хорошенько, накануне только свадьбы и в рожу-то увидал невесту. Во всю свадьбу поили меня на убой, чтобы многого не рассмотрел (говорит он сам). Опомнился от ихнего угощенья, как домой приехал, и только всплеснул руками. Затаил я, сударь, все на сердце и через неделю же после свадьбы махнул в Питер" (стр. 34) -- там, конечно, обзавелся любовницею.
Как вам нравится быт, обрисовываемый первою из трех повестей, находящихся в книге г. Писемского? Отрадное и примирительное действие производит на вас он,-- не правда ли?
Сюжет повести -- рассказ о том, как питерщик, убежавший в Питер от жены, обзавелся в Питере любовницею и как эта любовница со своей теткой обобрали его кругом. Эти женщины, обирающие мужика, "звание имеют обер-офицерское" (стр. 40). Тетка насильно принуждала к этому делу свою племянницу, которая от того "здоровье потеряла" (стр. 52); бедняжка гибнет от чахотки, а мужик, имевший прежде несколько тысяч капиталу, дошел, как сам говорит, до того, что, "как появится в кармане хоть гривенник, сейчас его в кабак. Дня по два совсем не емши был, одежа -- словно рубище, сапоги -- только одно звание. Стыдно признаться, а грех потаить: бывали случаи, что христа ради просил" (стр. 54).
По мнению статьи, этот рассказ составляет решительную противоположность "мрачным картинам действительности", тем же качеством отличаются и следующие два рассказа, которые также интересно рассмотреть по отношению их к предполагаемому статьею отрадному их впечатлению.
"Леший", второй рассказ, вероятно, памятен читателям нашего журнала, в котором был помещен три года тому назад. Они, конечно, помнят, что рассказ ведется от лица кокинского исправника, который честен, как Аристид, деятелен, как Цезарь, искусен в ведении дел, как Чичиков11. У него в земском суде дела идут живо и исправно. Каким же способом поддерживается у него такой порядок? Он сам говорит; "Приказную братью эту запру в суде, да и не выпускаю, пока не приведут всего в порядок" (стр. 61). Рассказ идет о проделках марковского управляющего, отъявленного негодяя, который разоряет мужиков и барина, за что и наказывается в конце рассказа. Этот Егор Парменов постоянно мошенничает самым наглым образом, дерзость его доходит до того, что даже исправнику осмеливается он давать подводы не из отличных барских лошадей, а из мужицких, которые едва ноги таскают (стр. 62), и даже не считает нужным выходить из своей комнаты к исправнику, так что исправник принужден был послать за ним (стр. 69),- - наглость необычайная, почти беспримерная, особенно когда мы подумаем, что исправник лично находится в самых хороших отношениях и постоянной переписке с марковским помещиком и даже получил от него доверительное письмо, по которому может сменить Егора Парменова, как только захочет (стр. 75),-- если так нагло поступает Егор Парменов с человеком, в руки которого отдана его участь, то как же он должен поступать со всеми другими? Он должен быть не мошенником, а просто разбойником. И, однако же, Аристид-исправник, при всей своей ловкости и опытности, целые четыре года ведет с ним напрасную войну, целые пять лет не может ни уличить его в каком-нибудь преступлении, чтобы наказать его по закону,
ни обнаружить его проделки так, чтобы убедить помещика. "Играл я с ним эту игру года четыре",-- говорит сам исправник (стр. 76), "пять лет я не знал его главной проделки",-- продолжает он (стр. та же 76). Итак, самому честному и ловкому надсмотрщику нужно было не менее пяти лет, чтобы поймать и уничтожить наглейшего разбойника. Что же должно происходить в уездах, не имеющих таких редких исправников? Наконец, на пятом году, Егор Парменов уличен в том, что погубил девушку, обманом напоив ее до бесчувствия (стр. 113),-- ведь это по закону уголовное преступление; чем же он поплатился за него? Его сменяют с должности управителя, и только,-- хорошо наказание! Да по закону этого молодца следовало бы в каторжную работу отправить. А исправник и автор думают, что наказание отрешением от должности еще слишком тяжело для него: "Два совершенно противоположные чувствования овладели мною: я и был рад унижению, которым наказан Егор Парменов, и вместе с тем, как человека, жаль его было. Иван Семеныч (исправник -- Аристид) тоже был мрачен. Я откровенно высказал ему свои мысли.-- Я сам то же чувствую-с,-- отвечал он" (стр. 129). По правде говоря, мы сами замечаем в себе наклонность разделять с исправником и автором это преступное сострадание -- так приучены мы, что потворство преступнику, оставшемуся почти безнаказанным, кажется нам чувством естественным. Но это сочувствие может ли быть выгодным для нравов общества?
Почему же Егор Парменов попал в управители? -- потому что "бывший камердинер господина вступил в законный брак с мамзелью, исправлявшею некоторое время при господине должность мадамы" (стр. 64).
Марфуша, девушка, над которою совершил Егор Парменов преступление, наказанное столь легко, имела к нему любовь, а между тем у этого человека, растолстевшего до безобразия, была "скверная сальная рожа" (стр. 110) -- бедняжка прельстилась его казинетовым пальто, жилетом пике12 и часами на золотой цепочке (стр. 66) -- неужели же самому скверному лицом человеку довольно щеголять в немецком платье, чтобы побеждать наших поселянок?
Девушка похищена из дому; возвратившись, она не смеет открыть своего стыда и, по наущению Егора Парменова, сваливает вину на лешего -- "леший, говорит, ее к себе таскал" -- и вся деревня, весь околоток верит ее рассказу (стр. 80) -- неужели наши поселяне так просты и тупы? Неужели в целом приходе не нашлось ни одного такого, который догадался бы, что лихой человек чаще беса бывает виноват в наших бедах?
Можно было бы извлечь сотни таких замечаний из этого рассказа г. Писемского; не менее богат подобными материалами и третий рассказ -- "Плотничья артель". Пузич, хозяин артели, самая отвратительная и зловредная гадина -- он подл, безжалостен, льстец и наглец, не имеющий понятия ни о чем, кроме мошенничества. Все работники -- в совершенной, безвыходной зависимости от этого плута,-- он их просто в кабале держит; он искусно пользуется тем, когда кому из поселян понадобились деньги для какой-нибудь необходимой уплаты -- дает несколько целковых взаймы, потом берет должника к себе в артель зарабатывать долг и платит ему за работу сколько сам хочет. Вот как говорит об этом Сергеич, один из трех рабочих, поставленных Пузичем на постройку риги к тому помещику, от имени которого ведется рассказ.
"-- Сударь мой милостивый, прямо тебе скажу: вся артель у нас на одном порядке, все в кабале у него состоим. Вот хоть бы этот Матюшка, дурашный, дурашный парень, а все бы в неделю не рублем ассигнациями надо ценить" (стр. 163). Сам Сергеич также в кабале у него, заняв денег на уплату за сына двухсот рублей мирских денег, которые сын прогулял, бывши добросовестным13 при волостной конторе (стр. 162),-- теперь зато и получает вместо одного целкового -- два с полтиной ассигнациями. А пора бы отдохнуть Сергеичу -- ему уж седьмой