десяток, и глаза слепнуть стали. Но он должен расплачиваться с миром. Петруха, который всем мастерством в артели заправляет и без которого Пузич бревна положить не сумеет, тоже работает Пузичу за полцены, взяв у него триста рублей, когда два года лежал больной (стр. 164). История этого Петра и есть настоящий сюжет рассказа; но прежде, нежели мы обратимся к ней, заметим, как хорошо молодым бабам работать, по словам Петра. Старосту Семена называет он волокитою; Семен обиделся таким намеком, сделанным при барине -- "ты молчи, клинья борода,-- говорит Петр; -- не серди меня, а то обличу".-- "Не в чем, брат, обличать меня",-- проговорил кротко, но не совсем искренно Семен.-- "Не в чем? А ну-ка, сказывай, как молодым бабам десятины меряешь? Что? потупился? Сам ведь я своими глазами видел: как, голова, молодой бабе мерять десятину, все колов на
двадцать, на тридцать простит, а она и помни это: получка после будет!" (стр.
173)14.
Начинается история Петра. Его заела и загубила мачиха -- это еще не диво, мачихе натурально быть недоброжелательной к пасынку, но любопытна причина, за которую она взъелась на пасынка -- она хотела слюбиться с ним, а он не хотел обидеть отца, да и девушка была у него на примете (стр. 179). Неужели история Федры15 свойственна нравам наших простолюдинов?
Хитрая и развратная женщина сначала старается поссорить Петра с женою, и хотя Петр женился на девушке, которую любил, однако же, по наговорам мачихи, каждый день либо бранил свою Катюшку, либо давал ей зуботычину (стр. 180). Однажды, крепко побивши жену, Петр пожалел ее, увидев, что бил понапрасну, и в утешение купил ей ситцу на сарафан -- сестры Петра и мачиха за то обозлились на Катюшку (стр. 181), пожаловались отцу Петра, и тот, отняв у снохи подарки (купленные ей мужем не на отцовские, а на заработанные сыном деньги), отдал их своей жене и дочерям (стр. 181). Свекор, по наговору дочерей, совсем заморил работою сноху; между прочим, в последнее время беременности заставлял ее взваливать бревна на телегу. Сын стал говорить отцу, что ей теперь такой работы делать нельзя. Отец за шиворот стащил его к бурмистру, который побил его (стр. 184). Даже есть не давала семья Петру с женою, хотя он своею работою всю семью содержал. Наконец сантиментальная барыня упросила барина отделить Петра от отца; Петр отошел почти нищим, вскоре занемог, два года был болен и задолжал Пузичу, у которого теперь работает, будто в кабале. Пришел Успеньев день. Народ весь сошелся в село, в церковь. Пузич сидит в кабаке пьяный; от нечего делать колотит одного из своих работников, безответного парня Матюшку. На крик Матюшки пришел Петр, стал отымать парня у Пузича. Пузич накинулся на него, впился зубами ему в плечо и поплатился жизнью. "Как Петруха-то оборачивался, да как ухватит его запоперег, на аршин приподнял да и хрясь о землю -- только и проохнул" (стр. 225) -- убил Петруха подрядчика на месте. Петруху связали и препроводили в суд, откуда препроводят в Сибирь. Тем кончается третий, и последний, очерк из крестьянского быта.
Мы все рассказывали, по возможности, словами автора и ни в одном месте не употребили ни одного выражения, более резкого, нежели какое стоит в книге; напротив, в большей части мест смягчали выражения.
Как же нравятся вам, читатель, нравы и быт, которые изобразил г. Писемский? Производят ли на вас эти картины отрадное, веселое впечатление? Мы говорим пока не о том, верны ли действительности или не верны эти картины, а только о том, каков оттенок колорита, в них господствующего?
На основании этих-то самых очерков предполагаемая статья, о которой мы надолго позабыли для просмотра книги, ею разбираемой,-- на основании этих картин беззакония и разврата, преступлений и плутней,-- благодушная эта статья решает, что г. Писемский "нанес смертный удар повествовательной рутине, явно
увлекавшей русское искусство к узкой и во что бы то ни стало мизантропической деятельности"; что рассказы г. Писемского существенно противоположны прежним рассказам, "погрязавшим в темной стороне жизни". Между тем, кажется, должно быть ясно для всякого, что дело вовсе не таково; что никто из русских беллетристов не изображал простонародного быта красками более темными, нежели г. Писемский; что если о ком-нибудь, то именно о нем надобно сказать, что из-под пера его выходят "мрачные картины преднамеренно зачерненной действительности", что в нем мы имеем самого энергического деятеля "узкой мизантропической тенденции"16.
Предполагаемая статья не хочет ничего видеть. Таково ли призвание писателя? Должен ли язык писателя быть выразителем до такой степени ошибочных мыслей, имеет ли он право добровольно закрывать глаза и уши на факты, которые так и бросаются в глаза, так и гремят в уши? Такое самоослепление может быть сравнено только с самоослеплением тех лицеприятных судей, которым говорит Державин:
Ваш долг спасать от бед невинных, Несчастливым подать покров; От сильных защищать бессильных, Исторгнуть бедных из оков.
Не внемлют! видят и не знают; Покрыты мздою очеса...17
От ошибок, порожденных в предполагаемой статье слабым знакомством с эстетикою и сильною самоуверенностью, мог бы подвергнуться опасности г. Писемский. По незнакомству с делом статья назначает господину Писемскому такое место в развитии русской литературы, которого он не может занимать. Каждому, знакомому с ходом русской беллетристики, известно, что никаких перемен в ее направлении г. Писемский не производил по очень простой причине -- таких перемен во все последние десять лет не было, и литература более или менее успешно шла одним путем,-- тем путем, который проложил Гоголь; да и надобности в изменении направления не было, потому что избранное направление хорошо и верно. После этого иной читатель, как мы сказали, может остановиться на отрицательном выводе: "такого значения, какое приписывает ему статья, г. Писемский не имел; его произведения своим направлением не отличаются от произведений, написанных раньше его другими даровитыми писателями; стало быть, в его произведениях нет ничего особенно нового или оригинального".
Но такое отрицательное заключение было бы столь же ошибочно, как и рассуждения предполагаемой статьи, приводящей к нему своими ошибочными понятиями о развитии русской литературы. Надобно просто сказать, что, приписав г. Писемскому роль, которая вовсе не принадлежала ни ему, ни кому другому из современных даровитых писателей,-- роль спасителя литературы от воображаемых предполагаемою статьею опасностей,-- опасностей, никогда не существовавших на самом деле,-- предполагаемая статья не хотела понять и определить его истинной роли в нашей литературе. А между тем сделать это было очень легко: роль г. Писемского настолько блистательна, характер его произведений настолько определителен и оригинален, что при малейшем знании предмета бросаются в глаза черты, которыми его повести и рассказы отличаются от произведений всех других наших даровитых беллетристов.
Мы теперь должны говорить только об "Очерках из крестьянского быта", а не о всей деятельности г. Писемского. Но те особенности, которые замечаются в его "Очерках" при сравнении этих рассказов с другими лучшими рассказами из
сельского быта, находятся также во всех остальных произведениях г. Писемского и отличают его от всех тех беллетристов, которые разделяют с автором "Тюфяка" внимание публики.
Всвоей критической статье о Гоголе г. Писемский выражал мнение, что талант Гоголя чужд лиризмаi8. Про Гоголя, как нам кажется, этого сказать нельзя, но, кажется нам, в таланте самого г. Писемского отсутствие лиризма составляет самую резкую черту. Он редко говорит о чем-нибудь с жаром, над порывами чувства у него постоянно преобладает спокойный, так называемый эпический тон. Достоинство это или недостаток, вообще мы не беремся решить; но, конечно, г. Писемский не думал порицать Гоголя за отсутствие лиризма, и нам кажется, что у г. Писемского отсутствие лиризма скорее составляет достоинство, нежели недостаток; нам кажется, что хладнокровный рассказ его действует на читателя очень живо и сильно, и потому полагаем, что это спокойствие есть сдержанность силы, а не слабость. Правда, некоторые из наших критиков, обманываясь этим спокойствием, говорили, что г. Писемский равнодушен к своим лицам, не делает
между ними никакой разницы, что в его произведениях нет любви и т. д.-- но это совершенная ошибка19. Любить умеет не только тот, кто любит кричать о своей любви; у иного чувство выражается и словом и делом, у иного только делом, и, быть может, тем сильнее, чем молчаливее. Довольно припомнить хотя бы "Очерки из крестьянского быта", чтобы убедиться в том, что у г. Писемского спокойствие не есть равнодушие. Он, очевидно, имеет сильное расположение к своему питерщику Клементию, который в самом деле стоит расположения; он, очевидно, очарован сильною и благородною личностью своего Петра и, если бы мог, стер бы
слица земли, как гнусную гадину, Иузича (в "Плотничьей артели") или Егора Парменова (в "Лешем"),-- какое тут равнодушие, помилуйте! -- на чьей стороне горячее сочувствие автора, вы ни разу не усомнитесь, перечитывая все произведения г. Писемского. Но чувство у него выражается не лирическими отступлениями, а смыслом целого произведения. Он излагает дело с видимым бесстрастием докладчика,-- но равнодушный тон докладчика вовсе не доказывает, чтобы он не желал решения в пользу той или другой стороны,-- напротив, весь доклад так составлен, что решение должно склониться в пользу той стороны, которая кажется правою докладчику.
В"Очерках из крестьянского быта" г. Писемский тем легче сохраняет спокойствие тона, что, переселившись в эту жизнь, не принес с собой рациональной теории о том, каким бы образом должна была устроиться жизнь людей в этой сфере. Его воззрение на этот быт не подготовлено наукою -- ему известна только практика, и он так сроднился с нею, что его чувство волнуется только уклонениями от того порядка, который считается обыкновенным, в этой сфере жизни, а не самым порядком. Если курная изба крепка и тепла, для него совершенно довольно; он не считает нужным беспокоиться из-за того, что она курная. С известной точки зрения, он в этом ближе к настоящим понятиям и желаниям исправного поселянина, нежели другие писатели, касавшиеся этого быта. Они готовы спорить с поселянином, доказывать исправному мужику, что лучше жить в белой избе, нежели в курной, готовы толковать ему о средствах,
которыми может его быт улучшиться настолько, чтобы вместо печи, сбитой из глины, могла у него быть изразцовая20. Г. Писемский не таков. Он соглашается с
Сидором Пантелеевым, что лучше того, чем живет сосед Сидора, Парамон Тимофеев21, и жить мужику не приходится,-- желать лучшего было бы только бога гневить,-- и пожалеет о Сидоре только тогда, когда у Сидора не хватает хлеба на год,-- согласно тому, что и сам Сидор находит свое житье плохим только в этом крайнем случае. Он не хлопочет о том, чтобы существующая система сельского
хозяйства заменилась другою, приносящею более обильные жатвы; он жалеет только о том, когда бывает неурожай. Он не судит существующего22.
Поэтому-то иным и могло показаться, что в его "Очерках из крестьянской жизни" должно быть более отрадного, нежели в рассказах подобного рода, написанных людьми, более требовательными,-- людьми, которые возмущаются не теми только случаями нарушения существующих обычаев, но и многими из самых обычаев, как слишком грубыми и вредными. Но на деле выходит едва ли не иначе:23 он был бы доволен, если бы соблюдался обычай; но обычай нарушается, по его словам, так часто и таким вопиющим образом, что вы, читая со вниманием его рассказы, получаете о действительном быте понятие еще менее приятное, нежели читая рассказы, написанные людьми менее уступчивыми. Впрочем, для человека внимательного и мыслящего почти всегда так бывает, если только писатель добросовестен24. Один, положим, доказывает, что взяточничество есть преступление, гибель для народа и т. д.; другой говорит: "это бы еще ничего -- взяточничество -- обычай сам по себе извинительный и безобидный, жаль только, что этим обычаем слишком часто злоупотребляют люди бессовестные"; понятия первого справедливее, но слова второго показывают действительность в свете, гораздо более25 темном. Тут возмущаются даже люди, нимало не восстающие против умеренного взяточничества, признаваемого обычаем.
ПРИМЕЧАНИЯ
Тексты подготовлены и прокомментированы
Г. Н. Антоновой ("Очерки из крестьянского быта А, Ф. Писемского", "Русский человек на rendez-vous"),
Ю. Н. Борисовым ("Сочинения В. Жуковского", "Н. А. Добролюбов"), А. А. Демченко ("Стихотворения Н. Щербины", "Не начало ли перемены?", "В
изъявление признательности"), А. А. Жук ("Собрание стихотворений В. Бенедиктова", "Сочинения и письма Н.
В. Гоголя").
ОЧЕРКИ ИЗ КРЕСТЬЯНСКОГО БЫТА А. Ф. ПИСЕМСКОГО
Впервые -- "Современник", 1857, т. LXII, No 4, отд. IV, с. 38--50 (ц. р. 31 марта;
вып. в свет 14 апреля). Без подписи. Автограф -- ЦГАЛИ, ф. 1, оп. 1, ед. хр. 125, лл. 1--12. Корректура не сохранилась.
Сличение текста автографа с текстом "Современника" позволяет установить, что изменения, внесенные Чернышевским при подготовке статьи к печати, чаще всего носили характер автоцензуры. Правка, как и статья в целом, отражает своеобразие критического метода Чернышевского второй половины 1850-х годов, когда, сохраняя требование "приговора" в литературе, критик сосредоточивался в основном на разъяснении объективного смысла, "правды" художественного произведения (см.: Г. Соловьев. Эстетические воззрения Чернышевского и Добролюбова. М., "Художественная литература", 1974, с. 311). В этой связи вычеркивались такие места, которые слишком явно акцентировали политический
консерватизм писателя (см. примеч. 22, 24). С другой стороны, очевидно, не без учета цензурных соображений Чернышевский приглушал "запретную" мысль о необходимости радикального преобразования существующего общественного строя (см. примеч. 14, 23, 25).
В статье Чернышевского содержится язвительная отповедь А. Дружинину, который в своем разборе "Очерков..." Писемского ("Библиотека для чтения", 1857, т. 141, No 1), выступил против теоретических принципов критики Белинского, именуя ее "дидактической", а произведения Писемского противопоставил будто бы изжившей себя гоголевской школе. Метя в Дружинина, Чернышевский полемизировал с "эстетическим" направлением в журналистике 50-х годов в целом (см.: В. A. Mысляков. Писемский и революционно-демократическая критика.-- В кн.: "Н. Г. Чернышевский. Статьи, исследования и материалы". Под ред. проф. Б. И. Покусаева, вып. 6. Изд-во СГУ, 1971). Эта статья, как и предшествующая ей рецензия Чернышевского на "Старую барыню" Писемского ("Современник", 1857, т. LXII, No 3), отражает гибкую тактику критика, стремившегося направить развитие таланта идейно чуждого ему писателя в русло передовой гоголевской школы.
И. И. Панаев, один из редакторов "Современника", в письме к В. П. Боткину от 31 марта 1857 г. одобрительно писал; "...в No 4 "Современника" по поводу Писемского Чернышевский отделал отлично Дружинина, не называя его по имени -
-умно и дельно" ("Голос минувшего", 1922, No 1, с. 135--136).
1Книга А. Ф. Писемского "Очерки из крестьянского быта" (СПб., 1856) объединяла три рассказа, первоначально напечатанные в разных журналах: "Питерщик" ("Москвитянин", 1852, No 23), "Леший" ("Современник", 1853, т. XLII, No 11), "Плотничья артель" ("Отечественные записки", 1855, No 9).
2Имеются в виду не только отзыв А. Дружинина, провозгласившего Писемского "новейшим представителем чистого и независимого творчества" ("Библиотека для чтения", 1857, т. 141, No 1), но и статьи других критиков либерального лагеря. Так, П. В. Анненков, отделив Писемского от "псевдореальной (читай: натуральной.-- Г. А.) школы", ориентировал его на изображение самой жизни и предостерегал от "книжных истин", следы которых находил в "Питерщике" и "Лешем" ("По поводу романов и рассказов из простонародного быта".-- "Современник", 1854, т. XLIII, No 2, с 57; т. XLIV, No 3, с. 1). Ап. Григорьев, перечислив "самые блестящие из современных созвездий: Тургенева, Писемского, Гончарова", утверждал: "Из них только Писемский будет свободен от упрека в подчинении себя каким-либо заданным темам..." Он "везде идет от образов, а не от идей" ("Обозрение наличных литературных деятелей".-- "Москвитянин", 1855, No 15-16, с. 190--191). С. С. Дудышкин в свою очередь, считая, что "направление, которому следовал" автор "Очерков из крестьянского быта", противоположно гоголевскому, заявлял: "Три рассказа г. Писемского выдержат более строгую критику, нежели другие произведения из того же быта... Там, где другие наблюдали быт сквозь французскую или немецкую теорию, там г. Писемский распоряжался, как хозяин, как дома" ("Очерки из крестьянского быта" А. Ф. Писемского, СПб., 1856".-- "Отечественные записки", 1856, No 12, отд. III, с. 77).
3Имеются в виду, очевидно, труды по эстетике Лессинга, а также Гегеля. В сочинениях Лессинга, особенно в "Лаокооне" (1766) и "Гамбургской драматургии" (1767--1769), Чернышевский ценил материалистические тенденции в обосновании реализма, просветительскую борьбу с "формалистикой и безжизненностью" в искусстве, мысль о гуманистическом, общественном предназначении его (Чернышевский, т. IV, с. 151--153, 160--161). Отношение к "Лекциям по эстетике" Гегеля у Чернышевского было сложным: отвергая некоторые идеалистические