Сделаем теперь наблюдения, которые представляются принципиально важными. В этом нам отчасти помогут суждения Е. М. Мелетинского. В частности, ученый констатирует: «Со Ставрогиным соотнесены почти все основные женские образы романа. В него влюблены и находятся с ним в какой-то мере в романтических отношениях Лиза, Даша (сестра Шатова) и Хромоножка, на которой он официально, хотя, в сущности, фиктивно женат. <...> Лиза и Даша, будучи антиподами, составляют малую образную "систему".ХромоножкаЛебядкина радикально отлична и от Лизы, и от Даши. <...> Она в известном смысле всем им противостоит и, в отличие от теоретика Шатова, непосредственно воплощает стихию «на- рода-богоносца». Она чувствует отрыв обожаемого ею Ставрогина от почвы, произошедшие в нем изменения, то, что «сокол» превратился в «филина» и «сыча», и проклинает его как «самозванца»: «Гришка Отрепьев а-на-фе-ма!»» [8, 121-122].
Мы считаем продуктивным использованное здесь понятие «малая образная система». Понятно, почему не вошла в нее Марья Шатова (во взаимоотношениях со Ставрогиным она в романе не показана). Но почему же не попадает в эту систему и Хромоножка? Далее у Е. М. Мелетинского все три героини всё же оказываются в общем ряду. Но еще примечательнее, что суждения ученого о связанных со Ставрогиным женских образах поставлены рядом с указанием на наличие мужского «треугольника»: «Ставрогин непосредственно соотнесен с Шатовым и Кирилловым -- двумя носителями противоположных идей: богочеловек, народ-»богоносец» и человеко-бог, порожденный атеизмом. Обе идеи подсказаны им обоим Ставрогиным. Противостояние этих идей есть отчасти отражение идеологической борьбы в душе Ставрогина.
Ставрогин окружен влюбленными женщинами, из которых полная противоречий, истеричная красавица Лиза противопоставлена кроткой Даше, а им обеим (и не только им) противостоит Хромоножка, юродивая и ясновидящая» [8, 131-132].
Здесь вновь заметен некий пробел, теперь уже в ряду мужских образов, который должен бы, на наш взгляд, заполнить Петр Верховенский (в суждениях Е. М. Мелетинского он стоит обособленно). Таким образом, Николай Ставрогин оказывается в центре не одной, а двух «малых образных систем» -- женской и мужской. Притом системы эти не просто пересекаются, они почти параллельны, во всяком случае, они в смысловом отношении откликаются друг на друга.
Первое, что обращает на себя внимание -- одновременность оказываемого разнонаправленного влияния Ставрогина. Шатов этому негодующе удивляется: «В Америке я лежал три месяца на соломе, рядом с одним... несчастным, и узнал от него, что в то же самое время, когда вы насаждали в моем сердце бога и родину,-- в то же самое время, даже, может быть, в те же самые дни, вы отравили сердце этого несчастного, этого маньяка, Кириллова, ядом.. Вы утверждали в нем ложь и клевету и довели разум его до исступления. Подите взгляните на него теперь, это ваше создание.» [4, 197]. Можно полагать, по сходному принципу воздействовал Ставрогин и на воображение Лизы и Даши.
Лиза и Даша изначально зачарованы Ставрогиным (как Шатов и Кириллов) и готовы ради него на всё. Однако существенная разница в том, что именно включает в себя это «всё» для той и другой героини. На первый взгляд, после интимной близости со Ставрогиным всё для Лизы Тушиной оказалось исчерпанным. У Лизы открылись глаза на Ставрогина, на саму себя и даже наМаврикия Николаевича. Однако важно заметить, что пресловутое всё включает для героини и близкую гибель, которую она сама и предчувствует: «Я умру, очень скоро умру, но я боюсь, боюсь умирать.» [4, 410].
Если в русле приведенной логики подключить к рассмотрению еще одну Шатову -- Марью,-- то закономерность сохраняется. Эта супруга Шатова так же, как Хромоножка, Лиза и Даша, подпала под мужское обаяние Ставрогина. И как Лиза, она исчерпала своё всё в интимной близости с ним. Обе кардинально меняются в отношении к Ставрогину, и обеим, по логике сюжета, это стоит жизни.
Не всегда, но зачастую у Достоевского к гибели героинь также может приводит их склонность к эмансипации. Такая склонность подавляет многие женские инстинкты, в том числе -- продолжения рода, материнства, сострадания. В «Бесах» самым яркий пример -- Марья Шатова. Она проклинает рождение ребенка, потому что он -- плод ее эмансипированного увлечения Ставрогиным. Авторская воля не случайно свела ее с повитухой, Ариной Прохоровной Виргинской, в лице которой различима пародия на идею «разумного эгоизма» и прагматизма: «.за успех поручусь; со мной не умрете, не таких видывала. Да и ребенка хоть завтра же вам отправлю в приют, а потом в деревню на воспитание, тем и дело с концом. А там вы выздоравливаете, принимаетесь за разумный труд и в очень короткий срок вознаграждаете Шатова за помещение и расходы, которые вовсе будут не так велики» [4, 448]. Принимающая ребенка в мир повитуха с такими воззрениями не прямо, но с концептуальной закономерностью почти обрекает на гибель и ребенка, и мать, и отца.
Сцена, в которой Шатов слышит, как рожает его жена, предвосхищает описание Л. Н. Толстым в «Анне Карениной» соответствующего состояния Константина Левина: «Из комнаты раздались наконец уже не стоны, а ужасные, чисто животные крики, невыносимые, невозможные. Он хотел было заткнуть уши, но не мог и упал на колена, бессознательно повторяя: «Marie, Marie!» И вот наконец раздался крик, новый крик, от которого Шатов вздрогнул и вскочил с колен, крик младенца, слабый, надтреснутый. Он перекрестился и бросился в комнату» [4, 451]. Вполне «толстовский» характер, на грани натурализма и символизма, носит и восприятие отцом младенца, и состояние матери: «В руках у Арины Прохоровны кричало и копошилось крошечными ручками и ножками маленькое, красное, сморщенное существо, беспомощное до ужаса и зависящее, как пылинка, от первого дуновения ветра, но кричавшее и заявлявшее о себе, как будто тоже имело какое-то самое полное право на жизнь.. Marie лежала как без чувств, но через минуту открыла глаза и странно, странно поглядела на Шатова: совсем какой-то новый был этот взгляд, какой именно, он еще понять был не в силах, но никогда прежде он не знал и не помнил уней такого взгляда» [4, 451-452].
Таинство родов способно преодолеть всё наносное, в том числе искаженные эмансипацией взаимоотношения женщин и мужчин. Последующая сцена выразительно добавляет еще один штрих:
« -- Нагнитесь ко мне,-- вдруг дико проговорила она, как можно стараясь не глядеть на него. Он вздрогнул, но нагнулся.
-- Еще... не так... ближе,-- и вдруг левая рука ее стремительно обхватила его шею, и на лбу своем он почувствовал крепкий, влажный ее поцелуй» [4, 453]. Всю эту сцену можно назвать гендерологическим катарсисом взаимоотношений.
Важная деталь здесь в том, что Марья целует Ивана в лоб, почти по-матерински. В ней проснулся и возобладал надо всем прочим этот инстинкт. Как уже сказано выше, ребенок для нее -- нежеланный плод и напоминание о прежних заблуждениях. Но тогда инстинкт органично переносится на мужа. И сама гибель ее и ребенка демонстрирует полную и роковую зависимость от его судьбы: после убийства Шатова ей с ребенком не суждено выжить.
В противоположность Марье, ее «золовка», Дарья Шатова, несет в себе инстинкт материнства изначально и распространяет его на Ставрогина. Как мать своему ребенку, она заведомо готова простить ему всё что угодно и оставаться с ним везде где угодно, не только в кантоне Ури. Однако сам он к этому оказывается не готов. Она от него никогда не устанет -- но сам он устал от себя, как и от преданности Дарьи. Эта ситуация напоминает свидригайловскую и в то же время противостоит ей. Свидригайлову в «Преступлении и наказании» была еще суждена жизнь, если бы на месте Дуни оказалась Соня Мармеладова. Достоевский предусматривал это в черновых материалах к роману о Свидригайлове [9, 164]. Но Дуня его не любит -- и он застрелился. Дарья любит Ставрогина -- и он повесился. Гендерологические возможности не срабатывают то в одну сторону (от мужчин к женщинам), то в другую, обратную.
Отдельного разговора заслуживает, конечно, образ Марьи Лебядкиной (Хромоножки). В критической и научной литературе этой героине уделено внимания больше, чем остальным женщинам романа вместе взятым -- в основном как «народному характеру» и «юродивой». На общем фоне позитивных мнений выделяются другие, критичные. Так, Л. И. Сараскина в специальной главе своей книги (Искажение идеала (Хромоножка в «Бесах»)) [1, 130-166] отказывает этой героине во многом, в том числе в этической состоятельности. А. П. Власкин обращал внимание на художественные изъяны образа Хромонжки. Он, например, высказал предположение, что и для самого Достоевского «Марья Лебядкина-Хромоножка -- не «вытягивала» образ юродивой» [10, 60].
Мы, в свою очередь, не считаем нужным вступать в общую полемику, потому что образ Хромоножки имеет для нас специфический интерес. Он играет свою примечательную роль в сочетании двух ранее выделенных «малых образных систем», женской и мужской. По отношению к Ставрогину (который является центром в обеих системах) Хромоножка -- как ни парадоксально -- играет роль, сходную с ролью Петра Верховенского. Оба они в известном смысле -- мечтатели, «энтузиасты». Для нее Ставро-гин -- то «светлый сокол и князь», то «филин» и самозванец, «Гришка Отрепьев». Для Петра Верховенского Николай Всеволодович -- «Иван Царевич», лидер планируемой смуты. Его личностное отношение вполне сродни тому, что испытывала Хромоножка:
« -- Ставрогин, вы красавец! -- вскричал Петр Степанович почти в упоении.-- Знаете ли, что вы красавец! В вас всего дороже то, что вы иногда про это не знаете. О, я вас изучил! Я на вас часто сбоку, из угла гляжу! <...> Вы мой идол! <...> Вы предводитель, вы солнце, а я ваш червяк.
Он вдруг поцеловал у него руку. Холод прошел по спине Ставрогина, и он в испуге вырвал свою руку» [4, 323-324].
Здесь вспоминается, как Марья Лебядкина униженно вела себя по отношению к Ставрогину: «Бедняжка стремительным полушепотом, задыхаясь, пролепетала ему:
-- А мне можно., сейчас.стать пред вами на колени?» [4, 146].
Обоим «мечтателям», Петру Верховенскому и Лебядкиной, в скором сюжетном времени суждено было разочароваться в своем кумире. Марья провозгласила Ставрогину свою «анафему». Петр Степанович высказался не менее выразительно: «Какая вы «ладья», старая вы, дырявая дровяная барка на слом!..» [4, 408].
Обращает на себя внимание еще один нюанс, касающийся отношения Ставрогина к покоренным женщинам. В романе нет пояснений к тому, чем именно он на них воздействовал изначально. Но Ставрогин оказывается на удивление неоригинален в том, что предлагает Марье Лебядкиной, Дарье Шатовой и Лизе Тушиной в качестве финала их отношений. В случаях с двумя первыми это достаточно адресно -- уединение в Швейцарии, в кантоне Ури. Лиза догадывается сама, рисуя образ «паучьего места». Впечатляющая вариативность идейного воздействия на мужчин (Кириллова, Шатова и Петра Верховенского) и унылое однообразие финалов, прогнозируемых для женщин (Лизы, Дарьи и Марьи Лебядкиной),-- вполне раскрывает гендерологическую несостоятельность Ставрогина.
ЛИТЕРАТУРА
1. Сараскина Л. И. «Бесы»: роман-предупреждение / Л. И. Сараскина.-- М., 1990.-- 480 с.
2. См., например: Малкина-Пых И. Г. Техники гештальта и когнитивной терапии / И. Г. Малкина-Пых.-- М., 2004.-- 384 с.
3. См.: Буданова Н. Ф. Бесы / Н. Ф. Буданова // Достоевский: Сочинения, письма, документы: Словарь-справочник.-- СПб., 2008.-- С. 20-21.
4. Достоевский Ф. М. ПСС в 30 т. / Ф. М. Достоевский.-- Т. 10.-- Л., 1974.-- 516 с.
5. Гизетти А. А. Гордые язычницы. (К характеристике женских образов Достоевского) / А. А. Гизетти // Творческий путь Достоевского. Сборник статей под редакцией Н.Л. Бродского.-- Л.: Сеятель, 1924.-- С. 186-196.
6. Белов С. В. Имена и фамилии у Достоевского -- Телескоп / С. В. Белов. / Исследования литературы.-- 2014.-- №6 (108).-- С. 42-43.
7. Гессен С. И. Трагедия зла (философский образ
Санкт-Петербургский государственный экономический университет
Макаричева Н.А., кандидат филологических наук, доцент кафедры русского языка и литературы
Е-mail: 812nataly@mail.ru
Ставрогина) / С. И. Гессен // «Путь»: Орган русской религиозной мысли. № 36.-- Париж, 1932.-- С. 50-51.-- Режим доступа: http://www.odinblago.ru/path/36/3].(Дата обращения: 20.11.2018 г.).
8. Мелетинский Е. М. Заметки о творчестве Достоевского / Е. М. Мелетинский.-- М.: РГГУ, 2001.
9. Достоевский Ф. М. ПСС в 30 т. / Ф. М. Достоевский.-- Т. 7.-- Л., 1973.-- 415 с.
10. Власкин А. П. Тихон -- Хромоножка -- Зосима -- Смердящая: догадки и недоумения / А. П. Власкин // Достоевский и мировая культура. Альманах № 32.-- СПб., 2014.