Скупые слова Инсарова, за которыми скрываются боль и ненависть болгарина, словно прямо вытекают из очерков Ковалевского: "...какая совершалась перемена в Инсарове при одном упоминовении его родины: не то чтобы лицо его разгоралось или голос возвышался - нет! Но всё существо его как будто крепло и стремилось вперед, очертание губ обозначалось резче и неумолимее, а в глубине глаз зажигался какой-то глухой, неугасимый огонь" [12. Т. 6. С. 203].
Объединяет Тургенева и Ковалевского и авторское отношение к национальному колориту - славянским языкам, песням, фольклору. У Тургенева, по его собственному признанию, даже был период, когда он "с ума сходил от народных песен" и имел у себя "переводы сербских, мадьярских, финских и других песен" [4. Т. 2. С. 301]. Своего героя писатель наделил страстным и деятельным интересом по отношению к языковой составляющей его национальной культуры: Инсаров "переводил болгарские песни и летописи, собирал материалы о восточном вопросе, составлял русскую грамматику для болгар, болгарскую для русских" [12. Т. 6. С. 202]. "Русский должен знать все славянские наречия", - говорит он Елене [12. Т. 6. С. 214]. Ковалевский, действуя в том же направлении, выражает беспокойство по поводу засилья иностранных языков ("Владычество Венеции и потом Австрии") и полное забвение славянских наречий: ".сам язык славянский вы редко услышите; господствующий - итальянский, который теперь силятся заменить немецким. Славянские письмена, везде, где только можно, заменяются латинскими" [11. С. 111].
Обращение к народным песням как к способу лирического воссоздания национальной самобытности Ковалевский использует во многих своих произведениях, начиная с книги о путешествии в Черногорию (1841):
История здешнего края начертана в песнях, сохранена в земле и на земле [11. С. 42].
Никогда не забуду я, какое впечатление произвела на меня однажды простая сербская песня [11. С. 104].
Особенно примечателен отрывок, в котором автор представляет исполнение молодым черногорцем песни ("длинной, исторической баллады") о "герое Славянства Милоше Обиличе":
Певец начал. Его лицо, полное благородства, но холодное, вспыхнуло жизнью; смущение придало ему более красоты; он пел, сопровождая напев гуслями, и все внимало, никто не шелохнулся, чубуки оставались еще в сомкнутых устах, но они не дымились и давно остыли; на лицах слушателей можно было разгадывать смысл песни, так сильно, так видимо отражались на них порывы волнуемой страстью души [11. С. 42].
Эта сцена, рисующая отклик и единый порыв человеческой души на звуки национальных мотивов, находится в почти прямом соотношении с явленным в рассказе "Певцы" пением Яшки-Турока, в котором сказалась "русская, правдивая, горячая душа" [12. Т. 3. С. 222]. Черты сходства с черногорским исполнителем обнаруживают себя и в Инсарове, когда тот восторженно говорит о Болгарии: ...всё существо его как будто крепло и стремилось вперед, очертание губ обозначалось резче и неумолимее, а в глубине глаз зажигался какой-то глухой, неугасимый огонь [12. Т. 6. С. 42].
Исторический контекст романа "Накануне" связан с началом в 1853 г. Восточной войны между Россией и Турцией, что и вызвало подъём национально-освободительного движения славянских народов. Главному герою так и не удалось принять непосредственное участие в борьбе за независимость Болгарии, но восприятие им (как и повествователем) событий на Балканах очень близко, а иногда и практически совпадает с восприятием Ковалевского:
В этих отрывках кроме явного текстового сходства очевидно и стилистическое, к которому можно отнести развернутое сравнение (народное восстание как грозная неуправляемая стихия: гроза росла - буря разразилась; занимался пожар - зашумел как море), где обильно используются средства экспрессии и олицетворения (Война кипела, земли волновались - Война гремела, взволновались).
И у Тургенева и у Ковалевского в тексте герои выражают одну и ту же готовность единения ради общего дела, стремление к свободе и независимости, способное под одним знаменем собрать разные сословия в готовности принести личную жертву:
В этом контексте особенно впечатляет описанный Ковалевским эпизод, связанный с тем, как обыкновенные рыбаки с готовностью внесли свою лепту в общее дело, отдав единственное средство собственного существования. Тургенев прочитывает эту деталь повествования очень внимательно и включает ее явным пунктиром в свой роман:
С историей самоотверженных жителей прибрежья связан и другой факт, также восходящий к очеркам Ковалевского, а именно его "Путевым заметкам". Приписывая подвиг именно далматским рыбакам, Тургенев вводит и конкретный образ, представляющий эту народность. Рендич, которого так ждал Инсаров, был далмат <...> человек суровый, грубый, смелый и преданный славянскому делу. Он презирал турок и ненавидел австрийцев [12. Т. 6. С. 296]. У Ковалевского две главы посвящены "добрым далматийцам-единоверцам". Дружба между русскими матросами и далматинцами "возникла скоро, со свойственным всем славянам увлечением, а общая церковь заключила их единокровный союз" [11. С. 104]. "При виде судьбы" этого народа, пишет Ковалевский, "отчужденного, подавленного, покинутого", "невольно сжимается сердце и недостает духу распространяться о внешней стороне их" [11. С. 111]. Тургенев, со свойственным ему лаконизмом, обрисовал характер героя лишь несколькими точными эпитетами, а упоминание турок и австрийцев, выражение презрения и ненависти к ним Рендича послужили сближению последнего с Инсаровым. Неслучайно в одном эпизоде романа появляется австрийский офицер, который в гордом болгарине кровь "расшевелил своим криком, своими усами, своим картузом, всей своей наружностью", своим "надменным голосом" [12. Т. 6. С. 285].
Вкладывая в уста Инсарова и Рендича негативную оценку турок и австрийцев в связи с их политикой по отношению к славянам Европы, Тургенев таким образом высказывает и собственную точку зрения, действуя в объективной манере изображения. Голос же Ковалевского проявляет себя открыто, путешественник прямо высказывает свое осуждение в адрес угнетателей и выражает поддержку представителям славянских народов, полностью выдерживая очерковый стиль повествования.
До и после публикации "Накануне" образ Инсарова получил резкую критику в качестве национального типа. Знавший роман еще в рукописи В.П. Боткин писал Фету (20 марта 1860 г.), что "несчастный Болгар решительно не удался; всепоглощающая любовь его к родине так слабо очерчена, что не возбуждает ни малейшего участия" [14. С. 844-845]. Н.А. Добролюбов позже посетовал на "бледность очертаний" Инсарова и неубедительность его идей, которые не способны "вызвать толпу подражателей" [15. С. 123]. Однако такая оценка по своему характеру неоднозначна и субъективна, поскольку она сложилась не столько от тургеневской "непривычки к политическим мотивам в художническом деле" (по словам Анненкова) [12. Т. 6. С. 436], сколько от того, что большей части российского общества были свойственны довольно смутные представления о национально-освободительном движении славян. Симптоматично, что в романе Тургенева отец Елены дважды называет Инсарова черногорцем: "Пора ей покинуть свои туманы, выйти из общества разных артистов, школяров и каких-то черногорцев и сделаться как все" [12. Т. 6. С. 246]. "За этим оборвышем, черногорцем! Дочь столбового дворянина Николая Стахова вышла за бродягу, за разночинца!" [12. Т. 6. С. 275]. Из всех славянских народов именно черногорцы были в какой-то мере на слуху, в том числе благодаря Ковалевскому, который открыл эти земли русским читателям. Для многих жителей России и сам славянский вопрос не был актуальным, на что писатель также ярко указывает через другой образ - матери Елены, Анны Васильевны, которой "Болгария представлялась чем-то вроде сибирских тундр" [12. Т. 6. С. 279].
Однако вместе с критикой "политической" стороны романа Боткин в письме к Фету пишет о том наслаждении, которое он получил от чтения "Накануне". Его особые симпатии вызвали тургеневское умение лириза- ции эпического материала, а также способность качественного развития даже второстепенных элементов повествования: "Я не знаю, есть ли в какой повести Тургенева столько поэтических подробностей, сколько их рассыпано в этой. Словно он сам чувствовал небрежность основных линий здания, и чтобы скрыть эту небрежность, а может быть и неопределенность фундаментальных линий, он обогатил их превосходнейшими деталями, как иногда делали строители готических церквей. Для меня эти поэтические, истинно художественные подробности заставляют забывать о неясности целого. Какие озаряющие предметы эпитеты, да, солнечные эпитеты, неожиданные, вдруг раскрывающие внутренние перспективы предметов" [14. С. 844-845].
"Творческое перо" Тургенева Ковалевский ценил очень высоко, в его собственной очерковой прозе есть места, исполненные такой безыскуственной поэзии, что их можно поставить вслед за тургеневскими зарисовками. Эстетические взгляды двух писателей-современников во многом совпадали, что хорошо видно на вполне конкретных примерах, связанных с темой живописи и театра:
Упоминание одних и тех же художников, впечатления, производимого их картинами, конечно, описаны по-разному: Инсаров и Елена провоцируют скандал своим смехом, а повествователь у Ковалевского находится под глубоким эстетическим воздействием. Но каждый из авторов отдает должное образу Мадонны, так глубоко поразившему романных героев и путешественника.
Такой же интерес проявлен и к театру: у Тургенева в Венеции слушают оперу Дж. Верди "Травиата", а Ковалевский передает восприятие итальянской оперы в Заре. Описание манеры исполнения в романе ("каждый кричал, во сколько хватало сил") [12. Т. 6. С. 287] и очерках ("когда играет в трагедии, то, кажется, так и лезет с кулаками в партер") [11. С. 102], а также реакция публики - сперва холодная, а затем восторженная (у Тургенева) и изначально восхищённая (у Ковалевского) - все это дает авторам возможность высказать свою оценку. Ковалевский таким образом представляет небольшую зарисовку нравов Зары с явным ироническим звучанием, а под пером Тургенева партия Виолетты демонстрирует преображающую силу искусства.
Но совершенно особой поэзией, конечно, проникнуты у Тургенева пейзажи, в том числе романные, и тут Ковалевский с собственными развернутыми и одушевленными картинами природы может выступить его достойным "учеником":
Подвижное и раскрывающееся описание летнего вечера всё пронизано запахами и окрашено разными цветами. Душный и душистыйвоздух нив у Тургенева, который отзывался хлебом, и благодатный воздух долин у Ковалевского передают непосредственность человеческих ощущений во время пребывания в открытом и кажущемся бесконечным (Небо словно дымилось по сторонам - у Тургенева; долина обнималась по краям - у Ковалевского) природном пространстве. Эту устремленность в бескрайность утверждают "морские" сравнения (Била лёгкой волной - Тургенев; колыхались волной матового золота, застилал зелёной тафтой - Ковалевский). При этом оба автора, не будучи маринистами, дают в своих текстах живое описание морской стихии:
Близость эстетических воззрений Тургенева и Ковалевского очевидна. Но если мастерство признанного художника слова не подвергается сомнению, то творчество Ковалевского в этом плане обделено вниманием исследователей. Слова Боткина о тургеневском романе вполне могут быть применены и к "Славянским землям" Ковалевского: автора тоже по праву можно назвать "человеком с поэтическим чувством", которому можно простить все "математические недостатки за те сладкие ощущения, которые пробудят в душе <...> нежные, тонкие и грациозные детали" [14. С. 845]. Хотя в отношении "математики" Ковалевский был очень точен, стремясь к достоверности изложения всех приводимых им фактов.
Публикация "Накануне", безусловно, не могла пройти мимо внимания Ковалевского. И хотя нет никаких данных о том, как он отнесся к новому роману Тургенева, можно обнаружить несколько моментов опосредованного влияния последнего на прозу путешественника.
В 1864 г. в журнале братьев Достоевских "Эпоха" был опубликован "Эпизод из войны Черногорцев с австрийцами. Из воспоминаний очевидца о войнах за независимость Черногории и Италии". События разворачиваются в 1839 г. в период первого пребывания Ковалевского в Черногории, и подробно описан черногорско-австрийский конфликт, участие в котором сделало русского капитана национальным героем. Возвращение к событиям 25-летней давности не случайно. В подзаголовке подчёркивается: "Писано в 1864 г." (а роман "Накануне" публиковался в 1860-1861 гг.) и указываются две страны, сражающиеся за независимость, - Черногория и Италия. Как известно, под впечатлением национально-освободительного движения в Италии находился и Тургенев в период создания романа. Итальянская тема прослеживается и в очерке Ковалевского, который приобретает новеллистический характер благодаря образу итальянского юноши, сражающегося на черногорской земле на стороне австрийцев: ... дикая воля немца <...> заставила его жертвовать своею жизнью за тех, кого он в душе своей ненавидел. Последняя просьба умирающего приводит Ковалевского в Италию - передать письма невесте и медальон матери. Оказавшись в Венеции спустя восемь месяцев после описываемых событий, Ковалевский говорит не о красоте города, а о политической атмосфере, царящей в нём: ...это было памятное для венецианцев время, когда знаменитая инструкция 1826 года тайной австрийской полиции <...> получила полное применение и развитие, когда главные деятели тайной полиции <. > наводили ужас на итальянцев [11. С. 156-157].
Встреча с невестой итальянского юноши, портрет которой был в медальоне, не оправдала ожиданий повествователя. Но этот образ вызывает у читателя ряд неслучайных ассоциаций с образом Елены из романа Тургенева - не только в плане внешнего сходства, но и по той роли, которую будут играть героини в борьбе за независимость страны:
Судьба Елены в романе "Накануне" после смерти Инсарова неизвестна, но читатель не может сомневаться в том, что она продолжила дело своего мужа. Луиза Монти в первую встречу вызвала гнев повествователя предательством по отношению к памяти графа А-ни. Переступая порог этого дома, я думал утешить скорбь живущих в нем, воспоминанием о том, кто погиб, и как погиб он, любящий страстно, с ее именем на устах; я думал вызвать на глаза те слезы, которые камнем лежат на сердце, и облегчить страдания осиротевшей невесты, и что нашел я?.. "Не прошло еще 8 месяцев!" - слова Гамлета к матери невольно пришли мне на память [11. С. 157]. Отсылка к Шекспиру и романтическое осмысление этих событий спустя некоторое время объясняют позицию повествователя: Я оставил этот дом, пропитанный предательством и изменой, как полагал я в то время, хотя теперь я вижу во всем, что так сильно поразило меня тогда, обычный ход жизни, нормальное движение человеческого сердца. "Живи живой, тлей мертвый" [11. С. 158-159]. Последние строки напоминают не только о "Гамлете", но и являются реминисценцией стихотворения Е.А. Баратынского "Череп".