Санкт-Петербургский государственный университет
Европеизмы в старорусском языке: фонетическое, грамматическое и словообразовательное освоение
Елена Владимировна Генералова кандидат филологических наук, доцент кафедры русского языка
Санкт-Петербург, Российская Федерация
Рассматриваются процессы формальной адаптации заимствований из европейских языков в русский язык периода XVI-XVII веков. Цель исследования - выявить специфику фонетической, грамматической и словообразовательной ассимиляции иноязычной лексики в допетровскую эпоху. Материалом послужили данные исторических и этимологических словарей русского языка. Памятники старорусского языка демонстрируют начало активного проникновения в русский язык заимствований европейского происхождения, и этот процесс - в частности формальная ассимиляция - носит своеобразный характер, будучи осложнен частым опосредованным характером заимствований и сильной языковой вариативностью. Особенностью фонетической ассимиляции заимствований является их близость к языку-источнику (и посреднику) и значительное фонетико-графическое варьирование. С точки зрения частеречного распределения, в русский язык Московской Руси из языков Европы заимствуются преимущественно существительные, в меньшей степени глаголы. Наблюдается полное грамматическое освоение этих заимствований и последовательное включение их в русскую морфологическую систему, несклоняемых существительных и прилагательных не фиксируется, самый часто варьируемый грамматический признак - род. От заимствованных основ активно образуются производные, но в деривации исконных и заимствованных лексем нет принципиальных различий.
Ключевые слова: заимствование, русский язык XVI-XVII веков, историческая лексикология, фонетическая ассимиляция, грамматическая ассимиляция, словообразовательная ассимиляция
Elena V. Generalova, PhD in Philology, Saint Petersburg State University (St. Petersburg, Russian Federation)
EUROPEAN LOANWORDS IN THE OLD RUSSIAN LANGUAGE: PHONETIC, GRAMMATICAL AND DERIVATIONAL ADAPTATION*
The article discusses the processes of formal adaptation of loanwords borrowed from European languages into Russian during the XVI and the XVII centuries. The paper deals with the specific features of phonetic, grammatical and word-building assimilation of foreign language vocabulary in the pre-Petrine epoch. The data of historical and etymological dictionaries of the Russian language were used as the research material. The texts of this period demonstrate the beginning of active penetration of borrowings of the European origin into the Russian language, and this process - in particular, the formal assimilation - was specific, since it was complicated by the frequently indirect nature of the borrowings and wide language variation. The peculiarity of the phonetic assimilation of the European borrowings is their proximity to the source language (and the intermediary language) and significant phonetic and graphic variation. In terms of part-of-speech ratio, the Russian language of Moscow Rus' mainly adopted the nouns and less frequently the verbs from the languages of Europe. Grammatically, these borrowing were completely assimilated and consistently integrated into Russian morphological system. Indeclinable nouns and adjectives are not identified in Old Russian, and the most often varied grammatical feature is gender. Derivatives are actively formed from the borrowed stems, but there is no fundamental difference between the derivation of native and borrowed words.
Keywords: borrowing, loanwords, Russian language of the XVI-XVII centuries, historical lexicology, phonetic assimilation, grammatical assimilation, word-building assimilation
Введение
Заимствования из европейских языков проникали в русский язык в разные периоды его существования, однако в каждую конкретную эпоху этот процесс имел уникальные особенности в отношении количества усвоенных русским языком иноязычных слов, основного направления заимствования, тематических групп заимствуемой лексики и особенностей ее освоения
Этап старорусского языка (языка Московской Руси XVI-XVII веков) определяется рядом исследователей как начальный период формирования национального языка [7: 25]. В это время формируется основной словарный состав русского языка, наследуемый далее языком национальным, к этому времени восходит и ряд тенденций, актуальных впоследствии. Активизация в русском языке заимствований из европейских языков - один из таких процессов. Если до XV века слов, усвоенных русским языком из европейских языков или через их посредство, относительно немного (несколько десятков), то с XV века, последовательно в XVI и особенно в XVII веке в связи с изменением политической, военной, экономической, культурной ситуации закономерно возрастает количество лексики европейского происхождения в русском языке. Исследуя германизмы в русском языке XV-XVII веков, А. К. Рейцак делает вывод, что «XVI в. представлен малочисленными заимствованиями; по количеству заимствований первая половина XVII в. немногим отстает от целого XVI в., а во второй половине XVII в. в язык вошло вдвое больше заимствований, чем в первой половине XVII в. Резкое увеличение количества заимствований наблюдается с 1695 г., т. е. уже в собственно Петровскую эпоху» [9: 10].
Такое соотношение справедливо и в целом для характеристики процесса заимствования лексики европейского происхождения в старорусском языке. Последующий период петровского времени коренным образом отличается от предыдущего не только по количеству, но и по принципам заимствования. В связи с этим необходимо признать (и это подчеркивается исследователями иноязычной лексики этого периода) важность изучения допетровской эпохи в истории русского языка в отношении процесса заимствования [11: 22], поскольку лексическое обогащение русского языка заимствованиями из европейских языков началось вовсе не с момента открытия Петром I «окна в Европу», а именно в период Московской Руси [12: 23].
Основной причиной вхождения в язык иноязычной лексики в этот период является потребность описать появлявшиеся в жизни русского средневековья незнакомые (нерусские) реалии или явления в связи с усилившимися контактами России с европейскими странами. Заимствования из языков Европы проникали в русский язык устным (из речи купцов, иностранных специалистов, наемников, русских людей, побывавших за рубежом) и книжным (за счет переводной литературы и литературы на иностранных языках) путями. Количество, тип и семантика заимствований во многом определяются типом памятника (переводной/непереводной), его жанром, территорией создания.
С точки зрения происхождения среди европеизмов (в широком смысле) можно выделить: а) прямые заимствования (зафиксированы почти из всех европейских языков, хотя из испанского, итальянского, венгерского приходят обычно опосредованно): кипа (из ср.-нж.-нем. kip), галонъ (из англ. gallon), матросъ (из голл. matroos), ворвань (из др.-шв. narhval, шв., дат. narval), канитель (из фр. cannetille), гарнецъ (из пол. garcniec) и др.; б) заимствования из европейских языков, проникавшие в русский язык через посредство других европейских языков (преимущественно немецкого, польского языков, распространенных на Юго-Западе Руси); в) заимствования не из европейских (в частности восточных) языков, проникавшие в русский язык посредством европейских языков. Важной особенностью этого периода истории русского языка является опосредованный характер большинства заимствований. Преимущественно европеизмы этого периода проникали в русский язык через польский или языки Юго-Западной Руси, хотя разные исследователи по-разному описывают этот процесс. Например, Г. Милейковская, исследовавшая полонизмы в старорусском языке, настаивает на том, что «группа европеизмов, вошедшая в русский через польский язык, вероятно, была меньшей, чем это ей приписывается, а роль ее в организации литературной речи Руси до XVIII века не была значительной» [8: 58].
Л. П. Гарбуль подчеркивает, что в роли активного посредника в польско-русских языковых контактах указанного периода выступала письменность Великого княжества Литовского [3: 65]. Профессор А. Золтан настаивает на том, что по возможности должна изучаться вся историческая цепочка миграций слова, и доказывает значимость западнорусских языковых контактов в области лексики [6].
Заимствования из европейских языков этого периода описывались в разных аспектах: наряду с системным описанием изучались отдельно англицизмы, галлицизмы, германизмы и др., ряд работ посвящен проблеме полонизмов в русском языке; также заимствования исследовались в региональном аспекте, как лексический компонент в составе отдельных памятников, восстанавливались этимологии отдельных слов и групп слов.
В настоящей статье рассматриваются процессы формальной адаптации заимствований из европейских языков, а именно их фонетическое, грамматическое и словообразовательное освоение. Цель исследования - выявить специфику формальной ассимиляции иноязычной лексики в допетровскую эпоху. Материалом послужили данные исторических словарей русского языка (прежде всего «Словаря русского языка XI-XVII вв.»1, «Словаря обиходного русского языка Московской Руси XVI-XVII вв.»2 и его картотеки), этимологических словарей русского языка, в первую очередь «Этимологического словаря русского языка» М. Фасмера3, а также представленных в лексикографическом виде этимологических словариков выводов отдельных исследователей [2], [9], [12: 55-123].
Формальная ассимиляция заимствований из европейских языков в языке московской Руси XVI-XVII веков
Фонетическая ассимиляция европеизмов в русском языке XVI-XVII веков
Для процесса фонетической ассимиляции заимствований в старорусском языке характерны, с одной стороны, приспособление европеизмов к русской фонологической системе, с другой стороны, существенная фонетическая близость заимствуемого слова языку-источнику. Также, в связи с частым опосредованным характером заимствований, облик заимствованного слова нередко определяется влиянием фонетических систем разных языков. За счет этого фиксируется значительное количество фонетических вариантов заимствований, поддерживаемое и общей широкой вариативностью лексики, характерной для ненормированной, находящейся на пике своего экстенсивного развития системы русского языка XVI-XVII веков. Более того, именно фонетико-графическая вариативность (особенно наличие более двух вариантов) в языке этого периода - зачастую убедительное свидетельство иноязычного происхождения слова: см. аптекарь - апотекарь - оптекарь - обтекарь, итальянский - аталиянский - витиелянский - витилянский - италианский - италиянский - ителянский - итилянский - итолиянский и т. п.
В фонетическом освоении европейских заимствований в языке XVI-XVII веков действуют следующие закономерности и тенденции. Изменениям часто подвергался начальный звук, особенно звук, несвойственный русской фонологической системе: см., например, h/- (утрата начального слабого придыхательного): етманъ (через пол. hetman из вост.-ср.-нем. hдuptmann `начальник, капитан'), арцугъ (из нем. Herzog), h, у/г (замена начального слабого придыхательного или щелевого на взрывной г): гайдук (через укр. гайдук, пол. hajduk из венг. hajdы, мн. hajdыk `наемные пехотные войска, несущие пограничную службу против турок'), гарус (через пол. haras, harus, из нем. Arras, Harras, которые восходят к названию города Аррас в Сев. Франции). Нередко появляются различного рода протезы: -/г: ганыш и анис (нем. Anis, или фр. anis из лат. anisum); -/а: референдарь и ареферендарь. Вариативность начального из-/з- в начале слова, как правило, указывает на западнорусское происхождение слова: извычливый и зычливый (пол. Zyczliwy), израда и зрада (пол. zdrada `измена, предательство'), извыклый и звыклый и др. Конец слова подвергался изменениям по фонетико-морфологическим причинам, то есть существенным фактором была необходимость приспособления иноязычного слова к русской морфологической системе, включения в русскую систему склонений. Неслучайно, например, фиксируются попытки оформления необычного для русского языка конца слова на -ье (воспринимаемого как средний род) по мужскому роду: см. варианты шевалье и шевалир, привилье и привилей (при- вилий). Конечное латинское -tio и европейское -tion превращались в русском языке посредством польского -cja в завершение слов женского рода -ция: инструкция (вероятно, из пол. insrukcja от латин. Instructio), информация (через пол. informacja от латин. Informatio), резиденция (через пол. rezydencja или нем. Residenz от лат. residentia: residere `восседать'). Финальное -ie, -ia, -йe чаще передавалось как ея: романея (франц. romanйe от названия местности), рацея (ст.-пол. raceja), портупея (от французского рогіе-йpйe, от porter `носить' + йpйe `шпага'), мальмазея, мо- нархея. Группа согласных на конце слова могла упрощаться: дрогъ (из голл. dregtouw `якорный канат').
Очень широкая вариативность наблюдается при передаче гласных звуков в европейских заимствованиях, в связи с чем в старорусском языке, как уже было отмечено, фиксируются множественные фонетико-графические варианты одного и того же заимствованного слова в разных памятниках: см. резидентъ - резедентъ - резы- дентъ - рызедентъ (из нем. Resident, возможно, через пол. rezydent), региментъ - регементъ - ри- гаментъ - ригементъ - ригиментъ - регимонтъ (из нем. Regiment или пол. regiment). Фонетика европеизмов - отражение их пути в русский язык: так, В. Г. Демьянов подчеркивает, что для названия дорогого сорта английского сукна лундыш (через пол. 1 yndysz) огласовка с -у, известная и в вариантах названий английской столицы, указывает на польское посредство, а не прямое заимствование из английского [4: 148]. Д. Томас отмечает, что форма инбирь является не результатом диссимиляции губных (от имбирь), а как раз указывает на немецкий источник заимствования названия этой пряности [13: 56] и т. п. фонетический старорусский лексика
В области передачи согласных звуков отмечаются следующие закономерности: v/б и в (мена губных): алабастръ (алябастръ) и алавастръ (оловастръ) (нем. Alabaster из лат. alabastrum от греч.), d/т и д (связано с альвеолярным, а не дентальным, как в русском, характером европейского d): драбант и трабант (вероятно, через пол. или чеш. drabant из нем. Drabant), дротик и тротик, r/р и л (мена плавных): мар- графъ (маркграфъ) и малграфъ, ареферендарь (наряду с референдарь) и алеферендарь (от лат. referendarius), мальмазея и мармазея, барберъ и балберъ. Исконному f обычно соответствовало ф, но иногда и х (кафля и кахля), ф может чередоваться с п: триповый и трифовый (образованы от существительного трип `шерстяная ворсистая ткань'). Часты вариации в передаче заднеязычных перед гласными переднего ряда: см. инге- неръ (ингениор) - инженер (инжениер) (вероятно, из нем. Ingenieur от франц. ingйnieur). Для языка этого времени типично чередование s/ш и с: шнур и снур (через пол. sznur, sznurek из ср.-в.- нем. snuor), анисъ и анышъ (нем. Anis, или фр. anis из лат. anisum), ср. и смол. диал. анышевка `анисовая водка', шляпа и сляпа, спатца и шпация, а также s/с и ц: пансырь (более частотно, чем панцырь) (от нем. Panzer пол. panserz), сукатъ и цукатъ (итал. succade от лат su(c)cus `сок'), свиликъ и цвиликъ. Нередкой является метатеза: протугалъ и португалъ (пол. portugal), прота- занъ и партазанъ (нем. Partisanne). А. К. Рейцак отдельно останавливается на лексемах тарель и тарелка (оба варианта с 1509 года) и видит причину метатезы и укоренения слова в языке в огласовке с метатезой именно в наличии в языке лексемы талер [9: 17].