В целом, дискуссионными темами в феноменологии войны все еще остаются: морально-нравственный аспект войны, антропология войны; проблемы: легитимизации и делегитимности; генезиса и динамики войн; соотношения войны и религии; мира и войны; геополитики и войны и др.
Исходя из вышеизложенного теоретико-методологического посыла перенесемся теперь к непосредственному объекту своего исследования - истории казахской государственности.
Всякая война неповторима и своеобразна. Она имеет свое лицо и свой характер, почерк, свою эпоху и «конкретно-исторические предпосылки, условия, реальные начала и пределы своего развития, функции в общественной практике, в цивилизационном процессе». Соответственно, для каждого народа, государства, общества присуща своя, собственная война, наряду с пояснением причин внутренних и внешних противостояний, состояния и состоятельности государства, служащий индикатором сплоченности и единства того или иного социума. Сказанное имеет прямое отношение и к истории Казахстана, на внешний взгляд состоящей из многочисленных фрагментов войн, побед, поражений. При этом, присутствует еще ощущение вовлеченности государственных образований на территории Казахстана в эпицентр мировых процессов и превращение Великой степи -Скифии-Турана-Дешт-Кыпчака в театр военных действий древности и средневековья. Несмотря на неоднозначность оценки исторической роли кочевников Евразии в мировой истории, их взаимодействие с обществами Старого и Нового Света всех исторических эпох, во-временном, с Западом и Востоком в-пространственном, традиционными и современными типами цивилизаций, в социокультурном измерениях в социокультурном измерениях неоспоримый исторический факт. Нельзя стереть из исторической памяти бесстрашных воинов-кочевников Евразии: саков и гуннов, тюрков, кыпчаков, монголов «на острие ножа» которых творилась судьба многих стран и народов. К примеру, военное дело ранних кочевников современные исследователи условно разделяют: киммерийский, скифо-сакский, хунну-сарматский и гунно-сяньбийский периоды [14]. Известно также, что в древности, из гуннских войск «атты ел» (страны всадников или конниц - А.О. вполне допустимо предположение о взаимосвязи с именем - Аттила!) состояла армия Китая, наемные кочевники участвовали в войнах персов и византийцев, позже в средневековье, кыпчаки-легионеры, иначе называемые «люди меча» служили в военной гвардии Киевской Руси, Византии, Венгрии, Болгарии, Грузии, Китая. Согласно мнению современных зарубежных военных теоретиков только европейские рыцари и ближневосточные мамлюки могли сравниться с воинами-кочевниками Евразии [15]. Есть яркое описание военного мастерства тюрков, принадлежащее перу средневекового арабского ученого ал-Джахиза: «Если тысяча тюркских всадников натянут тетиву и выстрелят одним разом -- тысяча всадников будут сражены, и после такого натиска от войска ничего не останется. Ни хариджиты, ни бедуины не могут так стрелять на скаку, тюрок же одинаково метко стреляет и зверя, и птицу, и мишени во время соревнований, и людей, и неподвижные чучела, установленные изображения, и хищных птиц. Стреляя, он заставляет лошадь скакать вперёд и назад, вправо и влево, вверх и вниз. Он успевает пустить десять стрел прежде, чем хариджит успеет пустить одну. Его конь взлетает на склоны гор и опускается на дно ущелий с лёгкостью, недоступной хариджиту даже на ровной местности. У тюрка четыре глаза: два спереди и два на затылке. … Тюрок ... умеет поражать своими стрелами как отступая, так и наступая».
История знает немало примеров и наделенных особой харизмой отдельных «личностных атрибутов» цивилизации кочевников евразийских степей, коим удалось достойно ответить на «вызов» судьбы поневоле оказаться в чужой среде, созданием ксенократических (от греч. «xenos» - чужой, иностранец, и «krateo» - управляю) династийных форм государств, как: «Тулуниды (IX в., Египет и Сирия), Ихшидиды (X в Египет, Сирия), с небольшими разногласиями Аюбиды (Египет, Сирия, Диарбекир, Йемен), мамлюки (Египет, Сирия 1250-1517 гг.), Расулиды (Йемен 1229-1454 гг.), Династия Ануш-тегина (1077-1231гг.), Караханиды (Маверанахр и Восточный Туркестан, 992-1211гг.), Зингиды (1127-1222 гг., ал-Джазар и Сирия); Ильдегизиды (1137-1225 гг. Азербайджан), Салгуриды (1148-1270 гг., Фарс); Сельджукиды Рума (1077-1307 гг., Анатолия); Данишкимеиды (1071-1178 гг., Восточная Анатолия); Караманиды (1256-1483 гг., Центральная Анатолия); Джалаириды (1336-1432 гг., Ирак, Курдистан, Азербайджан); Сефевиды (1501-1732 гг., Иран); Газневиды (977-1186 гг., Хорасан, Афганистан и Северная Индия); Делийские Султаны (1206-1555 гг.); Туглуикиды, Халджиты, Сейиды, султаны Бенгалии (1336-1576 гг.); султаны Кашмира (1346-1549 гг.); султаны Шарки и Джайпура (1394-1479 гг.); султаны Мальвы (1401-1531 гг.); Бахминиды и их преемники (1347-1527 гг.)» [16-17]. По некоторым данным, русская летопись сохранила имена нескольких воевод: Кораз, Кюлдур, Кунтувдый, Тудор, Дудар Сатмасобич, Кокей, Козар, Каракёз Миюзович, Домаш Твердиславич, Кербет-воевода Новгородский. государственность толерантность война кочевой
Кроме того, причастность кочевников Евразии ко всему «Величественному» в истории человечества, глобальным процессам, являющимися результатом опять же мира и войны: Великому переселению народов, Великому шелковому пути, Великой китайской стене, и наконец Великой Монгольской империи также, бесспорно. Однако, было ли это поистине желанием социума, либо исходило из амбиций правителей социополитических образований на территории Казахстана того времени?!... - вот главный вопрос, на который необходимо ответить при анализе внешнеполитического аспекта государственности казахов. Действительно, как говорил Клаузевиц: «Нельзя понять войны, не поняв эпохи».
Попробуем разобраться. Прежде всего, собирательный образ «кентавра», возникавший перед глазами чужеземца, при представлении: «кочевника-степняка-всадника-воина», в силу кочевого образа жизни уже с рождения обладающего военными навыками, полного динамизма, импульсивного, народа вольного, независимого, свободолюбивого (что и сводится к этнониму слова «?аза?» - А.О.), всегда вселял тревогу, страх, наводил ужас. И это вполне естественно, поскольку отсутствие достоверной информации на тот момент, незнание, либо сознательное нежелания понимать других, чуждых правил и норм жизни, закономерностей развития «Иного» мира, всегда способствовало распространению мифов, легенд и давал волю человеческим фантазиям. Здесь было бы уместно упомянуть и А. Тойнби, который несколько позже пересмотрев свое отношение к кочевникам признавался в том, что: «описание примитивных обществ как «народов, у которых нет истории», ошибочно и свидетельствует, прежде всего, об ограниченности наших возможностей» [18, c.89]. Кроме того, О. Шпенглером одним из внешних признаков цивилизации, которая способствует осуществлению ее целей, называется - война. Война, по его утверждению, является «неотъемлемым атрибутом всякой культуры, всякой цивилизации».
Во-вторых, война была не прихотью для кочевника, а необходимостью, вызванной обеспечением основного источника своей жизнедеятельности - скота, жнивьем, пастбищами: «… доместикация животных - искусство более высокое, чем доместикация растений, поскольку это победа человеческого ума и воли над менее послушным материалом. Другими словами, пастух - большой виртуоз, чем земледелец… Номадизм был более выгоден экономически, чем земледелие. Если земледелец производит продукцию, которую он может сразу потреблять, кочевник, подобно промышленнику, тщательно перерабатывает сырой материал. Эта непрямая утилизация растительного мира степи через посредство животного создает основу для развития человеческого ума и воли» [18, c.185]. Соответственно, не во имя совладенья чужим добром, а нужда в обеспечении и сохранении собственных ценностей мотивировали кочевников на проявление подобного «героизма». Так, трудно было бы не согласиться с тем, что при имевших место в древности и средневековье военных столкновениях, кочевники Евразии не ставили перед собой задачу завоевания или колонизации чужих земель, по-сути их особо не прельщал и захват политической власти. Им двигали скорее проблемы, связанные с экономической выгодой: «Аттила, арбитр Римской империи, не уходил дальше равнин Венгрии. Как волк, который был его эмблемой и его любимым животным, этот настоящий кочевник, разумный человек, должен был бродить по окраинам цивилизации, чтобы прокормиться, не смея пойти дальше» [19, c.123]. Ведь действительно, если призадуматься при всей свирепости их вторжений содержит ли всемирная история факт духовной экспансии кочевников Евразии, нашедшие свое отражение в искажении социокультурных ценностей: языка, письменности, религии, традиций завоеванных ими народов?
В-третьих, опять же не вопреки, а в силу приверженности тюрков традиционному ремеслу своих предков «ата к?сібі» - металлургии, коневодству, военное искусство и военная стратегия конниц кочевников Евразии была доведена до совершенства. «…Ни один оседлый народ не имел достаточно пастбищ для крупных стад. Вот почему так часто кочевники предпочитали грабить такие земли, но не селиться на них, зная, что рано или поздно им придется ассимилироваться с местным населением или уйти оттуда по причине не столько «изнеживающей» цивилизации, сколько из-за утраты орудия их завоеваний - конницы. Кочевник брал с собой на войну минимум две-три лошади, что позволяло ему всегда иметь свежего коня, 900 тыс. лошадей было более чем достаточно для армии численностью в 300 тыс. воинов, а это была огромная армия для того времени» [19, c.122-123].
Кроме того, искусное овладение металлургией позволило тюркским ханам перевооружить свою армию и создать отборные ударные части из латной кавалерии. Тюркская гвардия была регулярной тяжелой конницей, приспособленной к действиям не только в степи, но и в горах. И как считает академик Р.Рахманалиев: «В действительности экипировка и вооружение тюрков постоянно совершенствовались в продолжение столетий с учетом новых условий…у них была прекрасная экипировка: лошадь, защищенная доспехами, а ее голова - бронзовыми пластинами. Солдат носил кирасу и кольчугу, имел щит, длинное и тонкое копье, боевой топор и, возможно, саблю, которая стала обычным холодным оружием в более поздние времена…» [19. C.126].
в-четвертых, контекстуальный анализ категории «война» применительно к истории Казахстана не может быть рассмотрена в отрыве и без учета монгольского компонента. Безотносительно к имеющимся разночтениям исследователей касательно реалий «монгольского фактора» во всемирной истории можно было бы смело констатировать факт преемственности и усовершенствования политической технологии Степной демократии в Улуг Улусе. Так, в унисоне, пусть с несколько Иной в этнокультурном аспекте, но все же близкой по духу «надстройкой» продолжила свое развитие толерантная культура и уритальный менталитет тюрков-кочевников.
Несмотря на элитарную ориентацию и стратагемы чингизидов, сами монголы занимали лидирующие позиции лишь в вертикальной социальной структуре новообразованных улусов. Тогда как, состоящее на 3/4 из кыпша?, ?а?лы, найман, керей, ?йсін, ар?ын и др. тюркских племен войско хана Бату в средневековых источниках часто именовалось кыпчакским. Следовательно, при осмыслении природы монгольских традиций государственности в Степи колоссальную значимость обретает познание внутренних механизмов коадаптации, толерантности, ассимиляции, коэволюции, интеграции привнесенного извне и местного социополитических конструкций. Имплементацию аналогичных процессов в истории Казахстана мы наблюдаем на атрибутивном примере менеджмента хана Жошы и его потомков.
Искусное сочетание традиционализма с текущей на тот момент современностью, преемственности и наследственности с предприимчивостью и новаторством, свойственные личности Чингиз кагана, способны раскрыть суть логики, идеологии, практики монгольского государствостроительства. Поскольку несмотря на сходство системы иерархии, основанной на десятичной системе, берущей начало от реформ хуннского Моде шаньюй, почитание мандата духа Тенгри тюрков, проявления взаимовыручки сородичам, интолерантности к предательству, соблюдение норм геронтократии и меритократии, именно чингизиды отказались от веками формировавшейся в Степи родоплеменной структуры, мандата духа Неба при вступлении на престол, на нет свели удельно-лествичную систему престолонаследия.
Йеке Монгол Улус созданная на острие меча, выучке коней и величии Темучина, была единственной в своем роде империей, подчинившей все и вся «капризам» ее величества Войны. После его смерти, изначально исходившие из приоритетов военного формата: государственное устройства, социальное пространство, экономика, быт, право, закон и др. сферы в улусах его потомков еще долго оставались неизменными.
Внедрение институтов: хорчи, баурчи, актачи, кешиктинцев, кебтеулов, тургаудов, чербиев, балджунахцев, элчи, даруга, баскаков, ямчин; законов: Великая Яса (“Yeke Jasa”), Билик; Сейм - Великого Курултая, Верховного суда - Гурдерини дзаргучи; создание систем: «разверстки», «ямов», «пайцзы», военной доктрины, трансформируемой тыловой службы, отрядов «хашар» и пр. нововведения Чингиз кагана, в основном носили милитаристский характер. Однако, важно понять, что феноменология войны здесь скорее заключалась не столько в завоевании мира, овладении ею, сколько в сохранении веры предков в Тенгри, в приверженности традициям кочевников, установлении Законов Степи. При этом, справедливости ради заметим, что в процессе достижения своей главной цели - объединения кочевников Евразии под единой Империей во главе с собственным «алтын уруг», Чингиз каган нередко использовал и изощренные инструменты «богини Марса».
Следовательно, на наш взгляд, основное внимание при изучении феномена войны в кочевом обществе должно быть сфокусировано не на сравнение и приравнивание масштабов, причин, поводов, предлогов, имевших место военных столкновений в Степи с мировыми образцами вооруженных акций, а наоборот выявление их различий и особенностей. Поскольку здесь непосредственной причиной конфликтов выступали не привычные для западноевропейских образцов военных акций - политика и интересы классов, а скорее защита своего рода, не война, а борьба за расширение пастбищ. Не захват и овладение чужими ценностями, а охрана и защита собственных, присущая к традиционным типам цивилизаций характеристика: колоссальная степень зависимости от природных условий, жесткая связь индивида со своей социальной группой, преобладание образа индивида - «групповой человек», свято почитающего свои культурно-исторические традиции, «коллективную память»: «Вытеснение врага с «территории» законов своего рода, в целях обоснования готовности пренебречь выработанной своей культурой запретами, является по всей очевидности, вневременным поведенческим стереотипом. Изменчивой остается лишь конструкция чужого, который исключается из ценностного сообщества и теряет культурно-правовую защиту, т.е. выходит за рамки правил, продолжающих действовать в сообществе и в период войны» [9, c.12].