СТАНЦИЯ ЕДРОВО
В 1842 году в Новегороде я написал две статьи, сильно ходившие по рукам: "Москва и Петербург" {Во 2 листе "Колокола" -- 1 августа 1857. <Примеч. 1862 г.>.} и "Владимир и Новгород" {В 1 кн. "Полярной звезды". <Примеч. 1862 г.>}. Ни та, ни другая не были напечатаны в России. В 1845--46 споры о Москве и Петербурге повторялись ежедневно или, лучше, еженочно. Даже в театре пели какие-то петербургоубийственные куплеты К. С. Аксакова в водевиле, в котором была представлена встреча москвичей с петербургцами на большой дороге.
В. Драшусов собирался в 1846 издавать "Московский городской листок" и просил у нас статей. У меня ничего не было, я предложил ему переделать, особенно в видах ценсуры, мою статью о "Москве и Петербурге". "Я вам сделаю из нее встречу вроде аксаковской!" Редактор был доволен и торопил меня.
--Я так вдохновился вашим почтовым куплетом,-- сказал я Константину Сергеевичу,-- что сам для "Листка" написал станцию.
--Надеюсь однако, вы не за...
--Нет, нет, против.
--Я так и ждал, что вы против.
--Да, да, только ведь притом против обоих!
Станция Едрово.
От С.-Петербурга 334 3/4 вер.
От Москвы... 342 3/4 вер.
<1>
Nel mezzo del camin {На середине пути (итал.).-- Ред.}*... Здесь Дант сбился с дороги: Едрово именно mezzo del camin между Москвой и Петербургом. Конечно, в XIII столетии немудрено было сбиться с дороги, и я очень верю,что Дант обрадовался, встретившись подальше с Виргилием. В одиночестве как-то невесело по такой дороге, особенно за 500 лет прежде, нежели она была проложена. Совершенно без заботы насчет пути я, с своей стороны, сидел нынешней осенью в этой безразличной точке между двух великих центров, из которых один в середине, а другой с краю*, и с душевною кротостью ожидал, пока мне сварят -- что вы думаете?
--Soupe à la tortue? {Суп из черепахи? (франц.).-- Ред.}
--Нет, не отгадали. Шину на колесе.
Делать было нечего, я вспомнил Шиллерову резигнацию*, спросил себе порцию кофе, вынул из мешка сигары, томик "Мартина Чазельвита"* и, как ожидать надобно было, не развертывал его. Порядочный человек может читать только у себя в комнате, где все предметы ему надоели; оттого добродетельные отцы семейств читают вслух многолетним подругам жизни и малолетним детям своим. Есть ли какая-нибудь возможность не-немцу читать на станции? Тут все развлекает... картинная галерея на стене, ямщики перед окном, толстая трактирщица, худощавая горничная... и, наконец, объявление о ценах кушаний, которых нет, и "правила, как себя вести приезжим". Не успел я обозреть все эти интересные предметы, одни и те же во всех гостиницах и притом совершенно различные, как подъехала с петербургской стороны и с гласом трубным почтовая карета. На сей раз она везла не подсвечники отвлеченных мнений, не милые куплеты, к которым едва приклеены поющие их люди, а просто живых людей. Сначала явился человек лет 30, в пальто с поднятым воротником, повязанный пестрейшим в мире кашне, с сигарой в зубах
и с маленьким дорожным саком на ремне. Он вошел в шляпе, употребил большие усилия, чтобы не заметить меня, подошел к зеркалу и тут снял шляпу -- увидевши в стекле знакомые и уважаемые черты свои, потом достал лорнет, вставил его, как двойную раму, в глаз и начал с презрительной миной рассматривать все вещи в комнате, в том числе и меня. Я ему, должно быть, не понравился: бросив два-три взгляда как-то подозрительно исподлобья, он почувствовал ко мне такое отвращение, что сел в обратные три четверти. За ним явился в теплом сертуке оскорбительно коричневого цвета седенький старичок, с черными зубами и с натуральными волосами, до того похожими на парик, что никто не купил бы себе парика из них. Я тотчас заподозрил, что он лет десять... нет, лет двадцать столоначальником и что в отличном порядке ведет дела своего стола, сам черновые пишет, раньше всех приходит и позже всех уходит; теперь он, должно быть, едет осматривать именье: директор хочет купить, просил съездить... отчего же не съездить?.. Эта краткая биография пришла мне в голову, как только я увидел почтенного бюрократа. Столоначальник смотрел не с тем презрением, как господин в пальто, однакож не без страха: я начал думать, что трактирщик сделал глупую шутку и уверил их, что я имею привычку после кофе кусаться. Вместе с столоначальником вошел купец с бородой, перекрестился, поклонился мне и начал расчесывать густую окладистую бороду свою. Кондуктор заметил, что "здесь следует пить чай", и вышел.
--Мальчик!-- закричал господин в пальто девке, которая стояла в буфете.
--Чего изволите?-- спросила девка в должности мальчика.
--Рюмку коньяку и бутерброд.
--Коньяку нет.
--Ну, рюмку джину.
--И таких напитков нет.
--Ну, рюмку кирша.
Девка не отвечала, уверенная в том, что путешественник ее дурачит и что такого напитка нет во всей солнечной системе.
--Экая гостиница! Да что ж у вас есть?
--Есть горькая и есть анисовая.
--Ну, дай анисовой.
--И порцию чаю, голубушка,-- прибавил купец.
Столоначальник ничего не спрашивал: он верил в чай купца, и вера его оправдалась. Купец велел дать два стакана; столоначальник отказался -- и сел пить.
--Да перед чаем-то не выпить ли по рюмочке?-- спросил купец, вынимая фляжку и серебряную чарку.
--Нет-с, не беспокойтесь,-- отвечал столоначальник.
Купец налил, подал своему соседу, тот выпил, он налил другую... и, несколько колеблясь, обратился к господину в пальто с вопросом:
--Не позволите ли вас, государь мой, просить нашим православным, т. е. практическим: оно здоровее-с сладкой.
--А что это у вас за практическое?-- сказал пальто, благосклонно улыбаясь и с видом покровителя.
--Пенничек-с -- очищенный.
--Нет-с, благодарю покорно. Я когда ноги мою себе простым вином, и то запах так противен, что душистой бумажкой курю весь день.
--Была бы-с честь приложена-с,-- ответил купец и так зло-лукаво улыбнулся, как будто он сомневался в том, моет ли тот ноги чем-нибудь, не только пенным вином.
Столоначальник в благодарность за хлеб и соль, состоявшие из чаю и сивухи, начал вполголоса какой-то рассказ купцу... Я не мог слышать всего, но до меня долетали следующие слова: "Я и говорю: ваше превосходительство! вы, примером будучи, отец чиновника... конечно, маленький человек есть червь... наш-то генерал -- ведь это умница...
вот-с, прихожу в канцелярию... только экзекутор... ну, и лиссабонского как следует..."
На самом этом португальском названии, не торопясь и покачиваясь со стороны на сторону, подъехал белокурый дилижанс первоначального заведения из Москвы; наверху торчали утесы поклажи, из окон высовывались подушки. Дилижанс был крупного калибра, и через минуту обе комнаты гостиницы наполнились народонаселением этого ковчега: тут были старики и дворовые люди, дети и комнатные собаки. Впереди всех явился толстый господин в енотовой шубе, с огромными усами, с крестом на шее и в огромных меховых сапогах. Входя, он втащил с собою 50 кубических футов холодного воздуха. Он так сбросил свою шубу, что накрыл ею полкомнаты и правую ногу господина в пальто; господин в пальто с поспешностью спас свои сигары и с чрезвычайно недовольным видом вытащил свою ногу, в то же время рукав шубы как-то коснулся затылка столоначальника, который в ту же минуту привстал и извинился.
--Здравствуйте, господа!-- сказал новый гость, очутившийся в черном бархатном архалуке.-- Эй, малый! Приготовь где-нибудь умыться. Не могу ни чаю пить, ни трубки курить не умывшись... Да и чаю живо!
Пока господин в архалуке отдавал приказ, тащился в черной бархатной шапке и в синей медвежьей шубе, подпоясанный шарфом, в валяных сапогах серого цвета, человек очень пожилой и с ним юноша лет 20, упитанный, краснощекий, с дерзким и смущенным видом, который приобретают баричи в патриархальной жизни по селам своих родителей. Пока я рассматривал его, с господином в синей шубе сделалось престранное превращение: человек в нагольном тулупе развязал ему шарф, стащил с него шубу и, представьте наше удивление, он очутился в шелковом стеганом халате, точно он не то что два дня в дороге,
агода два не выходил из комнаты; в этом костюме вид у него был до того московский, что я был уверен, что он едет из Тулы или Рязани.
Господин в архалуке отправился умываться. Дамы не взошли. Одна только старуха приходила в буфет, требуя самовара, с присовокуплением, что чай и сахар возит свои.
--А что будет стоить самовар?
--Двадцать копеек серебром,-- отвечала горничная.
--Двадцать копеек серебром!-- повторила барыня, и никто еще не говорил с таким нежно дрожащим и в то же время исполненным негодования голосом о двугривенном.
--Точно так.
--Вы точно нехристи -- двадцать копеек серебром!..
За что? За простую воду... слыханное ли это дело?.. Вода -- дар божий, для всех течет --
идвадцать копеек серебром! После этого замечания, зараженного коммунизмом, она пошла с ворчанием в другие комнаты. Но потеря ее вознаградилась московским купцом, точно так же перекрестившимся и раскланявшимся со всеми, точно так же спросившим себе чаю. Через минуту оба бородача говорили между собою, как старые знакомые, в то время как остальные проезжие рассматривали друг друга, как иностранцы.
--Что, батюшка, из Москвы или из Питера?-- спросил петербургский купец юношу с патриархальным видом.
--Да,-- отвечал молодой человек, которому смерть хотелось выдать себя за юнкера; он с этой целью беспрестанно крутил слабые и пушистые намеки на будущие усы,-- мы едем в Петербург.
--Изволили прежде в Питере бывать?
--Да, как же!-- отвечал молодой человек, покрасневший до ушей: юная совесть угрызала его за то, что он еще не был в Петербурге, и за то, что солгал.
Господин в архалуке возвратился с лицом, украшенным каплями воды, и с полотенцем в руке:
--Трубку! Да скажи моему человеку, чтоб мой чубук принесли, не могу курить из ваших. А где же чай?
--Готов,-- сказал трактирщик, возымевший особенное уважение к человеку в архалуке,
иуказал ему на стол возле господина в пальто. Господин в архалуке бросил сахар в стакан
иследующий вопрос в соседа:
--Вы из Петербурга изволите?
--Из Петербурга,-- отвечал тот с гордым видом.
--Что дорога?
--Очень хороша.
--Славу богу! А то что-то кости сказываются, лета... Бывало, я по этой дороге на тройке, на перекладной, для двух-трех балов московских за каким-нибудь вздором лечу... да еще хорошо зимой, а осенью -- шоссе не было -- по фашиннику дую, и горя мало. Шоссе-то не было, да здоровье было. Вот скоро восемь лет, как не был в Петербурге, да и нынче бы не поехал. Семейные дела, племянница выходит замуж: пишет: "Дядюшка, приезжай, да дядюшка, приезжай", хоть, по правде, они бы и без меня обделали это дело; ну да как не потешить девку,-- она же после покойного отца своего воспитывалась у меня в доме, своих детей нет.-- Подай лимону.-- А позвольте спросить, изволите служить?
--Служу...-- сказал петербуржец.
--При министре?-- спросил дядюшка своей племянницы.
--При министре,-- сказал петербуржец.
--По особым поручениям?
--Да, то есть при самой особе министра; знаете -- при самой особе... У нас есть эдак несколько..
--Вы, может, видали мою племянницу, коли живете постоянно в Петербурге? Княжна Анна С.
--Как же-с! Кто же из бывавших в обществе не знает княжны?.. -- отвечал петербуржец, несколько сконфуженный и очень смягченный аристократической фамилией княжны.
--Очень рад! Так вы знакомы с Алиной?
--То есть, извольте видеть, я не смею так сказать: я никогда не имел чести быть представлен княжне ; где же ей вспомнить в толпе черных фраков... Я ее только встречал на вечерах у нашего министра, у графини Z... имел случай сказать несколько слов, танцевать. Знакомство салона, знакомство паркета, забытое на следующий день.
--Это для меня новость: я и не знал, что Алина знакома с графиней Z...
Петербуржец молчал, но видно было, что внутри его совершается что-то не совсем приятное; он раздавил сигару и прочистил голос для того, чтоб ничего не сказать, а сосед его предобродушно посмотрел на него и стал наливать второй стакан чаю.
--Позвольте спросить вашу фамилию?
--Чандр-н, -- произнес скороговоркой господин в пальто.
--Как-с?
--Чандрыкин-с,-- повторил господин в пальто с приметным волнением.
--Никогда не слыхал... никогда... не случалось. Между тем помещик, до того московский, что ехал из Тулы,
пришел в себя и, сделавши три-четыре вовсе излишние исправительные замечания своему человеку, возымел непреодолимое желание вступить в разговор и для этого вынул золотую табакерку вроде аттестата и непреложного права на участие в обществе, понюхал из нее и обратился к петербуржцу, который внутри проклинал отца и мать, что они пустили его на свет с такой немузыкальной фамильей, да еще с такой, которую не случалось слышать дяде княжны Алины.
--А позвольте спросить,-- спросил несколько в нос помещик,-- каков у вас хлеб нынешний год?
--Превосходный,-- отвечал чиновник.
--Давай бог, давай бог, а у нас червь много попортил...
--Надобно правду сказать, что хлеб стал лучше и больше с тех пор, как учрежден порядок по этой части.
--У нас, нечего греха таить, плох, вот уж который год,-- продолжал помещик, не заметивший, что г. Чандрыкин говорит о печеном хлебе.-- Доходы бедные, а расходы так-
таки ежегодно и увеличиваются; а тут, как на смех, тащись полторы тысячи верст...
Тяжебное дело, да вот сынишку в полк определить.
--А где у вас дело?
--В --м департаменте.
--В --м? Я очень знаком с обер-прокурором -- прекраснейший человек!-- заметил чиновник, начавший забывать княжну Алину: так натура бывает сильна.
Помещик глубоко вздохнул.
--Ох, уж лучше б вы не говорили; а то, ей богу, так вот и подмывает попросить письмецо -- так бы несколько строчек, да не смею и просить; я, конечно, не имею никаких прав на ваше благорасположение... а знакомых нет почти никого; без рекомендации куда сунешься, сами изволите знать...
При этом помещик придал невероятна жалкое и подобострастное выражение своему лицу,-- выражение, вероятно, редко виденное на гумне и в усадьбе.
--Мне очень жаль -- но другое дело, если б я был сам в Петербурге, я бы мог переговорить; ну, а писать письмо -- это не водится между нами. Впрочем, г. Z такой прекраснейший человек, к которому не нужны рекомендации; если ваше дело право -- ступайте смело, прямо... и вы увидите.
--Мое дело-с... ясно, как день (пословица, выдуманная не в Новгородской губернии и вообще не в этом краю: день в тот день, как почти во все прочие, был туманный). Вот, извольте видеть, в 1818 году умер у меня дядя... человек был солидный, известный... Ну, а духовную написал такую, что вот до сих пор процесс длится у меня с сестрами... Я не умею ясно изложить вам обстоятельства дела... позвольте мне прочесть последнюю апелляционную жалобу... Эй, Никитка, подай из кареты несессер!
--Сделайте одолжение,-- сказал чиновник, несколько успокоившийся от кондукторской трубы,-- он очень хорошо предвидел, что Никитка не успеет принести несессера, как их уже позовут... Так и случилось.
--Господа почтовой кареты и брика!-- возвестил кондуктор.
--Идем, идем!-- раздалось с трех мест.
Чиновник поспешно вскочил и, сказавши "очень жаль!" помещику и "bon voyage, messieurs!" {"счастливого пути, господа!" (франц.).-- Ред.} остающимся, побежал в карету, напевая Карлушу из "Булочной"*. Вероятно, разговор о хлебе напомнил ему эти куплеты, пением которых он засвидетельствовал о своих усердных посещениях Александрийского театра.
Не проехала почтовая карета версты, как Никитка подал помещику несессер.
--Ты бы, дурак, завтра принес, экой увалень! Вы не можете себе представить, сколько он во мне крови портит; дома пойдет, размазня, обедать... час жди; посылай другого в людскую, чтобы гнал оттуда осла. И что у него на уме, не понимаю? Сыт, одет, женил дурака в прошлом году -- все не помогает. Ну, что ты надо мной сделал? Два часа копался?.. Долго ли взять да и принесть?.. Неси назад несессер.
--А вы и поверили этому фертику?-- сказал господин в архалуке.-- Все врет!.. Малый, спроси у моего человека рому к чаю.
--Дилижанс готов,-- доложил кондуктор.
--Да мы-то, братец, не готовы,-- возразил господин в архалуке.
--Помилуйте! На всякой станции теряем время.
--Что ты ко мне пристал? Видишь, никто не допил чая. Я оттого и не поехал в почтовой карете: не дадут ног распрямить.
--И я еще не кончил чай,-- заметил помещик.
Купец, разумеется, тоже не кончил, но так как его никто не спрашивал, он ничего и не сказал, а обтер полотенцем рот, да и стал из большого чайника подливать кипяток в маленький.
В это время взошел ямщик, спрашивая: -- Кому шину варили?