В качестве примера обратимся к проблеме национальной, региональной идентичности и исторической памяти, как памяти нации, региона. Современная ситуация ставит задачу формирования новых идентичностей, требуя преобразования существующих форм коллективной памяти [11]. Данный вид исторического сознания конструируется на основе определенных пространств и мест - памятники, музеи, архивы, определенные даты, церемонии, то требуется заново интерпретировать их воспоминания, то есть наполнить их новыми смыслами. Что особенно актуально, если исходить из того, что понимание и толкование истории зарождается в нескольких очагах - институциональная история, контристория, и обосновывающая их историческая память [8, с. 410-415], которые могут менять друг друга. Речь идет в первую очередь об исторической политике в области памяти.
А для этого, с одной стороны по-новому интерпретировались старые, с другой стороны создавались новые традиции. Традиции, которые кажутся или представляются старыми, действительно часто являются древними по происхождению, но также иногда - изобретенными. В отношении вторых существует явное намерение либо использовать их, либо изобрести в целях манипуляции [12]. Так национальная политика памяти современной России представляет собой интересный предмет для изучения в связи с ее основой - а именно неоднозначным отношением к советскому (в большей степени) и дореволюционному прошлому. При том что официальная идея состоит в том что современная Россия является наследницей как СССР, так и имперского периода истории. Аккумулируется миф о России как о цивилизации с тысячелетней историей, прерываемой катастрофами вроде событий 1917 и 1991 года [13].
При этом аккумулируется та память, которая является «холодной» в политическом отношении или отделяется от политики. Это достижения в дореволюционный, советский периоды нашей истории (особенно в области искусства, науки и техники), победа над фашизмом, идеализация некоторых действий русских царей (в частности идеализация внешней политики Александра Третьего), православие как основа национальной и исторической идентичности современной России. При этом, следует отметить следующие факторы - максимальное отделение лидеров (в частности Сталина) от достижений и победы в Великой Отечественной Войне - о чем пишет М. Феррети [14], упор на героизм народа в войнах - как в Великой Отечественной, так и в других войнах, формирование отношения к православию как фактору цивилизационного развития России. При этом в связи с недавними политическими событиями, отношение к ряду неоднозначных политических фигур российской истории меняется.
Существует так же и попытки возродить и старые традиции. Здесь отчетливо видна соотношение и работа двух уровней памяти - первичной, то есть воплощающей в себе прошлое, непосредственно вошедшее в пространство повседневной жизни, и вторичную память - прошлое, данное нам в виде восприятия. Можно говорить о том, что идеи победы в войне именно народа показывает нам успешную работу этих двух уровней памяти. Такие акции как «Бессмертный полк» - демонстрируют процесс формирования новой национальной идентичности. Как отмечает Д. Рифф, одним из самых священных императивов стал императив памяти [15]. Мы убедились, память о прошлом и его последствиях, а также увековечивание коллективной исторической памяти являются одним из важнейших моральных обязательств человечества.
Однако такая историческая политика может найти противоречия на региональном уровне. В частности, попытки выстроить новую, более полную идентичность городов. Так функциональной памятью Волгограда, которая активно используется как на региональном, как и на федеральном уровне для постоянного воспроизводства национальной идентичности [16], так и региональной является Сталинградская битва. Попытки использовать дореволюционный период истории города, в частности историю православия не находят отклика у жителей города, которые продолжают ассоциировать себя с советским периодом истории. В связи с тем, что существует определенный разрыв времени в истории города - попытки выстроить более полную идентичность крайне проблематичны.
Возвращаясь к теме нашего исследования. Отметим, что ряд исследователей считают, что социальная память есть основа исторического сознания, которое создает на ее основе понимание действительности, что может порождать и мифы. Жак ле Гофф [2, с. 37-43] несмотря на достаточно критичное отношение к понятию «память» отмечает, что ускорение истории приводит к тому, что народные массы индивидуально развитых наций начинают ностальгировать и цепляться за свои корни прошлое начинает реконструироваться в зависимости от актуального настоящего, которое объясняется с помощью прошлого - происходит своего рода взаимодействие. Память понимается как форма знания в истории, а история превращается в форму рефлексии историков о времени, в которой они живут и о том, как их время влияет на образы прошлого [17]. И историческое сознание как форма взаимодействия истории и памяти - определенным образом сфокусированное сознание, отражающее особую значимость и актуальность информации о прошлом [18].
Развивая указанное нами понятие исторического сознания, можно сделать вывод о том, что в определенные моменты музыка, кино, театр и искусство являются формой памяти и исторического сознания. Даже способом его нового формирования, что мы можем видеть на примере возникновения национальных традиций академической музыки, театра и литературы в XIX веке. В академической музыке той поры, особенно в творчестве Вагнера, Верди, Сметаны, Дворжака, Брамса, «Могучей кучки» аккумулировались значимая для различных наций информация о прошлом - именно в качестве основы национальной, исторической памяти, исторического сознания нации. Посредством новой интерпретации (через театр и музыку) обосновывались определенные черты и традиции народов (в первую очередь в той или иной мере угнетаемых - как итальянцы, чехи, словаки), их мифы и важные воспоминания из прошлого - формирующие их сознание и память.
Говоря о порождении мифов можно вспомнить о аккумулировании и репрезентации мифов о Иоанне Грозном, Петре Первом и Александре Невском в дореволюционную эпоху (Петр Первый и Александр Невский), так и в советскую эпоху. Через призму мифологизации данных исторических личностей выражались другие исторические мифы лежащие в основе исторического сознания - мифы о сильном православном государстве, нуждающемся в жестком правителе и дающее отпор своим врагам. Сюда же можно отнести мифологизацию ряда персонажей в других странах - Елизаветы Первой в Англии, Жанны Д'Арк во Франции, ряда немецких королей в Германии. Или же определенные стереотипы - как например в Китае (Китай как Поднебесная империя) или же стереотипы аккумулирующие определенные характерные черты каких-то народов. Таким образом, возможна некоторая романтизация памяти.
Память удерживает в сознании людей основные события прошлого в различных формах, и здесь возможно превращение знания в форму мировоззренческого восприятия прошлого опыта, а это означает преувеличение отдельных моментов прошлой истории [18]. В глобальном смысле можно говорить о том, что европоцентризм распространенный в XVIII-XIX веках - можно назвать определить как некоторое преувеличение не только ряда моментов своей прошлой истории, но и своей значимости вообще. М. Ферро, так же отмечает, что разные сообщества могут присваивать себе те или иные кризисы прошлого и считать их своими. С другой стороны разные сообщества могут гипертрофировать стереотипы о себе (как Япония, Греция как Индия), или приобрести противоположный смысл (Северная Африка, Индия, Африка) [8, с. 410-415].
Так Пьер Нора, развивший идею Хальбвакса о «коммеморации», изучая места памяти - как форму, материал из которой конструируются коллективная и историческая память, формируется идентичность, для понимания своей идентичности, все же предупреждает, что коммеморация как форма взаимодействия истории и памяти опасна - история может убить память [19, с. 20], так же как и память может убить историю. Он показывает это на примере - гипертрофированного отношения к местам памяти, функциональному и накопительному модусам памяти, превращении истории и культуры в архив. Когда в нашем настоящем общественном сознании остаются определенные, не связанные друг с другом фрагменты прошлого - что может означать кризис культуры - в связи с отсутствием связующих звеньев.
Поворот современной исторической науки к культуре, индивидуальному, показал существование различных «историй малых групп». Оказалось, что они также обладают неповторимой коллективной памятью, более или менее независимой от памяти «большого общества». Что со своей стороны так же является формой взаимодействия истории и памяти, которая оказывает свое влияние на общественно-политическую сферу жизни общества. Влияние это характеризуется созданием предпосылок для манипуляции общественным сознанием, и в тоже время прекращением изучения единой истории как не отвечающей адекватной социальной реальности и запросам человечества, ограничиваясь лишь историей различных «малых групп», и в этом, по мнению П. Нора причина расцвета памяти [20, с. 391-403]. Однако он описывает и негативный эффект - когда никому не принадлежащая и призванная сделать прошлое всеобщим национальным достоянием - истории, начинает писаться под давлением подавляемых ранее мемориальных групп, стремящихся насадить свое прочтение прошлого [21].
В свете сказанного можно говорить о том, что, так или иначе, в основе механизма взаимосвязи коллективной памяти и истории лежит принцип «дополнительности», в соответствии с которым указанные феномены «создают друг друга», оставаясь при этом различными по своей сущности. Как отмечает И.Н. Федулов [22, с. 116-117] - объективное описание реальности и ценностное отношение к ней взаимосвязаны и предполагают друг друга, выступая как две стороны единого познавательного разума в его социокультурной обусловленности. И поэтому в реальном процессе научного познания когнитивное (в данном случае - история) и ценностное отношение (память) являются взаимодополняющими и могут противопоставляться силой абстракции.
Коллективная память, подобно памяти индивидуальной, является психологическим, и в тоже время культурно-историческим феноменом. Она способна оказывать влияние на формирование общественного сознания, создавая предпосылки для тех или иных исторических событий, наиболее яркие из которых неизбежно найдут свое отражение в коллективной памяти будущих поколений. Возникает культурно-историческая матрица - то есть система кодов и алгоритмов [23, с. 80-96], посредством которой нечто важное метафизически выражает себя в конкретных условиях исторического бытийствования. Происходит интерпретация информации матрицы, преобразование ее в знание, выступающее в качестве исторического опыта и сознания. Как это происходит? К концу XIX века понимание все более связывается с актом духовной деятельности самосознания, осуществляющемуся в языке, психических процессах и в речи [24, с. 42-44]. Речь идет о принципе синхронистичности, выведенном К.-Г. Юнгом.
Исследуя явления человеческой психики, Юнг ввел 3-ий тип связи (помимо причинной и случайной), которая, не являясь ни той, ни другой несет в себе определенный смысл [25, с. 109]. Это концепция синхронистичности - совпадение во времени 2-х или более причинно не связанных между собой событий, которые имеют одно и то же сходное значение [26, с. 21]. То есть предполагается паралеллизм мыслей, символов, психических состояний у различных людей. Это совпадение по отношению к некоторому событию - оно может происходить одновременно с этим состоянием и быть в поле его восприятия либо нет. Это смысловое совпадение, которое обусловлено «одновременностью» и «смыслом». То есть синхронистичность предполагает наличие смысла, который a priori связан с человеческим сознанием и явно существует вне человека.
Указанная связь не носит детерминистического характера в том смысле, который вкладывался в него творцами классической науки, но носит общий, смысловой характер, наталкивающий многочисленных исследователей на представления о существовании «объективных законов исторического/общественного развития». Явленная в опыте история, по мнению Халапсиса [23, с. 71-80], не есть тотальность, она дискретна, так же как дискретен всякий человеческий опыт вообще. И хотя история является субъекту (т.е. человеку) в своей наличной дискретности - подлинное историческое переживание придает ей форму тотальности или всеобщности. В дальнейшем мы постараемся показать, что возможность существования подобных закономерностей также объяснима фактом наличия коллективной исторической памяти.