Как уже говорилось выше, Хальбвакс очень жестко высказывался по вопросу различия памяти и истории - говоря о том, что при наличии реально существующей актуальной для культуры традиции жизни воспоминаний, нет необходимости фиксировать их на бумаге [3, с. 8-27]. Историю он связывает с письмом, а все то, что связано с данной формой культуры, помещает себя над группами и каждый период рассматривается как единое целое. Хальбвакс так же полагал, что история переносит и сосредотачивает на чем-то определенном черты, которые были расположены по всем представлениям группы, переносит и сосредотачивает в интервале перемены, занимавшие более длительный период времени [3, 8-27]. То есть история явлена как дискретность, реконструируется как дискретность, но умозрительно постигается как тотальность.
Да, история - это четкие факты, объективно исследованные источники, память же нечто иррациональное. В ней нет деления на периоды, а сама память не одна, существует ее несколько вариантов, что определяется существованием многих групп, в которых состоял тот или иной человек. Хальбвакс подчеркивает это, говоря о забвении, которое, в свою очередь, вызвано исчезновением некоторых социальных групп. Как пишет в книге «История как искусство памяти» историк исторической науки П. Хаттон, Хальбвакс пытается, таким образом, обосновать позитивистский взгляд на историю. Память утверждает сходство между прошлым и настоящим, а история устанавливает их различия и оценивает их с критической дистанции. Поэтому история более достоверна [27, с. 191-208].
Однако последователи Хальбвакса, в дальнейшем изучавшие феномен коллективной памяти, уже не так критично оценивали соотношение памяти и истории. Так, например, Ян Ассман считает, что история в понимании Хальбвакса состоит из пустых абстракций (фактов) и времени, в котором она размещает свои данные все так же абстрактно [4, с. 33-50]. Но в тоже время Ассман, вслед за Хальбваксом, отмечает важную особенность памяти -- ее социальную обусловленность, то есть некоторое смысловое совпадение, наличие, в том числе, и согласия по отношению к ряду важных для группы событий, символов и мифов. Данный аспект очень важен для современного понимания феномена коллективной памяти. Можно сказать, что в исследованиях посвященных взаимосвязи истории и памяти упор делается на нескольких аспектах данной взаимосвязи: 1) на социальной обусловленности памяти; 2) на проблеме исторического времени; 3) и, наиболее важный аспект данного вопроса, - на «проблеме забвения» и манипуляциях историей и памятью.
Прежде всего, следует отметить, что данные аспекты тесно связаны между собой. Говоря о социальной обусловленности памяти, мы в первую очередь ведем речь о том, что память обуславливает социальную, и социокультурную идентичность человека, индивида, группы, посредством накопления и отражения определенного опыта -- опыта участия в социальных процессах, ритуалах, актах. Данные формы могут выступать в качестве опосредующих звеньев между носителем и смыслом. Как писал английский историк и философ Дж. Тош, «память - это база данных и средство осмысления прошедшей жизни». Для обретения коллективной идентичности необходимо общее понимание событий и опыта, формировавших этот коллектив [28, с. 11-32]. Как писал сам Морис Хальбвакс, человек с одной стороны обладает своей собственной памятью, но с другой является частью группы и в некоторые моменты ведет себя как ее часть. По его меткому выражению «коллективные образы оборачиваются вокруг индивидуальных памятей» [3, с. 8-27].
Согласно определению В.А. Колеватова, социальная (или коллективная) память - это исторически сложившийся комплекс информационных взаимодействий, в которых находит свое воплощение некоторый ряд связей из многообразия отношений, реализующих социальную детерминацию сознания [29, с. 34]. В своей книге он показывает данный набор социальных связей и их характеристик как основу памяти общества. Так же он отмечает, что в качестве материальной основы памяти выступают элементы культуры, а механизмы памяти есть процессы формирования отдельных ее фрагментов [29, с. 34] и ее отражения в культуре в виде речи, языка, различных символов, ритуалов. Можно сказать, что элементы культуры и социальной действительности основа формы реальности - памяти объединяющей вещи, символы и образы, акты между собой и с человеком. Ему вторит и Ле Гофф считая, что память есть понятие-перекресток [2, с.79-83]. Она выступать в качестве способности сохранить определенную информацию и ассоциируется с совокупностью функций психики, благодаря которым человек может актуализировать впечатления или сведения о прошлом.
Как уже нами говорилось выше, память социально обусловлена, и даже более того -- некоторые исследователи отмечают, что память индивидов жестко детерминирована существующими в обществе категориями понимания. То есть исторические интерпретации могут зависеть от сознания произвольных групп [30, с. 133-169]. Но коллективная идентичность может предшествовать созданию воспоминаний. Яркий пример тому анализ ритуала жертвоприношения в языческих религиях сделанный Рене Жираром. Таким образом, культура или культурная машина, есть одна из существенных основ памяти и истории. То есть, пройдя определенные точки бифуркации, система приобретает новое качество, что приводит и к возникновению устойчивых систем, которые оказываются основой возникновения долговременных трендов. И здесь культура выступает как соединение, результат принципа дополнительности - соединение когнитивного (истории) и ценностного (память) в виде определенных ритуалов. Что предполагается и тем, что коды культурно-исторической матрицы допускают вариативность. Матрица обеспечивает возможность пребывания общества в рамках контекста истории, и именно исторически-контекстное восприятие современности и выражается через мировоззрение [23, с. 80-96].
Рассматривая принцип дополнительности можно снова упомянуть проблему нации и национальной, этнической идентичности, как наиболее яркий пример, показывающий работу этого принципа в пространстве гуманитарного знания. Пространство нации тот случай, когда мы можем видеть соединение истории и памяти в ситуации отношения к определенным событиям. Безусловно то, что нация является по утверждению Б. Андерсона «воображаемым сообществом» [31]. «Оно воображенное, поскольку члены даже самой маленькой нации никогда не будут знать большинства своих собратьев-по-нации, в то время как в умах каждого из них живет образ их общности». Здесь мы можем видеть работу принципа дополнительности как того, что связывает историю и память. Это уже упоминаемое смысловое совпадение - то есть выработанное единое отношение к определенным событиям, отражающееся в определенных текстах, языке, нормах поведения, места памяти, датах и ритуалах. Соответственно изучение дат, мест памяти, ритуалов и т.д. дает нам возможность показать, как формируется наше отношение к истории, наша общность и идентичность.
В связи с этим важным аспектом рассматриваемой нами проблемы является вопрос о взаимоотношении феноменов исторического времени и забвения, возникающий при исследовании коллективной исторической памяти. Память ограничена определенными границами или рамками, в качестве которых выступают определенные детерминирующие образы-воспоминания, историческое пространство и время, а так же язык и его производные образы и символы. В этих жестких, и в то же время пластичных границах и существует коллективная память. И соответственно данные смысловые формы постоянно - при изменении рамок памяти подлежат интерпретации и восстановлению структуры их смысла, в тех условиях, когда история и память представляются слишком абстрагированными от адекватной реальности.
Историческая наука четко разграничивает различные периоды времени, подчеркивая их уникальность. В памяти же, несмотря на существование упоминаемых выше рамок, такого разграничения нет. Но, с одной стороны, память может непроизвольно акцентировать внимание на каком-то важном в социальном отношении, системо- и структурообразующем периоде времени. Так как коллективная память отчасти это то, что остается от прошлого или то, во что группы превращают прошлое [2, с. 124-132]. В результате остальные периоды могут как бы «затеряться» на их фоне. С другой же стороны, различные феномены коллективной памяти исчезают, когда исчезает доминирующая социальная группа или меняются культурные условия. Следовательно, возможно забвение или, наоборот, чрезмерное отношение к некоторым воспоминаниям, образам и символам, традициям. То есть абстрагирование может дойти до той стадии, на которой важные символы и смыслы могут потерять связь с адекватной реальностью.
Таким образом, можно сделать вывод о существовании следующего механизма взаимоотношения истории и памяти. История есть процесс познания прошлого, включающий отбор и сохранение о нем важнейшей информации. Это есть одно из важнейших проявлений социальной памяти, которая в свою очередь является «аккумуляцией» знаний о мире [28, с. 11-12]. Историописание консолидирует сообщества, поэтому основной смысл и основная функция памяти состоит в накоплении социокультурного и историко-культурного опыта, так как она отражает опыт людей, непосредственно принимавших участие в исторических событиях [30, с. 133-169]. При этом важно отметить, что память так же восстанавливает и преображает этот опыт в нарратив. А значит зависит от социальной эволюции.
После того, как нарратив в общих чертах уже сложился, ключевая функция формирования исторической памяти переходит к «феномену забвенияфеномену забвения», в связи с чем, мы должны обратить внимание на три связанных с ним аспекта. Что важно в связи с тем, что история как генеалогия и хронология нуждается в потребности иметь предков, и является направленным изменением [2, с. 29-32]. Во-первых, неизбежно прекращение действия рамок памяти, связанное с социальным или физиологическим старением поколений. Во-вторых, может произойти включение в коллективную память новых образов и символов, иначе объясняющих ее содержание. В-третьих, социальная группа, государство или нация, имеющая определенные образы-воспоминания может исчезнуть, или могут измениться сопутствующие исторические условия (например, может произойти переход к другому типу социального устройства или произойти постепенная смена господствующего в обществе мировоззрения). А значит, нечто важное может быть безвозвратно стерто.
Чем же в данной ситуации истории может помочь наличие коллективной памяти? Как уже отмечалось выше, для истории не существует единства, для нее время разделено на уникальные исторические периоды. Представляется возможным совместить данные исторические периоды с социальными рамками памяти и их действием. Таким образом, мы сможем говорить достоверно о действии определенных сил истории в рамках конкретного исторического периода или более общо -- пока работают определенные важные образы воспоминаний или нарративы возникающие на основе памяти. Что, однако, имеет определенные проблемы, связанные с более мелким дроблением истории и памяти, попыткой замены собой, со стороны данных важных образов памяти и нарративов возникающих на их основе, исторического знания. А так же проблема того, что в данных нарративах, нарративе как форме памяти что-то может быть гипертрофировано или предано забвению. Соответственно задача истории и историка в данном случае состоит в уточнении - при помощи своих методов, данных памяти и их коррекция.
Исходя из этого, мы утверждаем, что память хранит и передает потомкам ту информацию, которая является важной для членов социума. Но в чем же тогда состоит роль истории? В нашем понимании, феномен «истории» и «исторического исследования» есть попытка общества противостоять неизбежному -- забвению, попытка восстановить утраченное и искаженное. Полнота реконструкции исторического смысла любого явления недостижима без учета особенностей мировоззрения и культуры общества. Если задача установления исторических фактов и их последовательности возлагается на источники, то задача воссоздания «духа эпохи», требуемого для адекватного понимания установленных историками фактов, возлагается на коллективную память.
Однако не следует забывать о том, что как уже было упомянуто - нарратив как некоторое выражение исторического смысла важных событий является в то же время языковой конструкцией - то есть подчиняется определенным законам и несет в себе определенные «культурные матрицы смыслов», которым в свою очередь подчиняется использования языка [11]. Язык как рамка памяти - пусть медленно, но все таки меняется и даже сейчас мы можем найти в нем некоторые важные смыслы и значения, которые с течением времени были потеряны и их новое открытие предполагает применение методов не только исторических, но и других наук. Так же не следует забивать о том, что реконструкции исторических смыслов невозможна без учета романтизации их как в истории, так и в памяти, о чем пишет, например, А. Мэгилл [30]. А также дроблении исторических смыслов в глобальном смысле - то есть нарративизация определенных личных обстоятельств «безмолствующим большинством». Что соответственно трансформируется в отношение памяти к истине.
Таким образом, мы приходим к главному выводу -- память и история взаимно дополняют и обогащают друга, соотнося отдельные факты и события с образами и символами, многообразными историческими явлениями и процессами. Такое взаимодействие истории и памяти позволяет провести комплексное исследование целостного феномена исторической культуры, которое должно опереться на анализ явлений в контексте социального опыта исторических ментальностей [32, с. 3-43]. Анализ ценностного социокультурного и исторического опыта позволяет отразить культурно-историческую специфику исследуемого времени. А субъективность, отражая определенные представления, проявляет культурно-историческую специфику своего времени. Зафиксированные образы выступают как интерпретационные модели, позволяющие индивиду и социальной группе ориентироваться в мире [32, с. 3-43]. А значит, в данном случае память следует понимать как символическую репрезентацию прошлого, в виде различных символов, образов, выступающих в качестве интерпретационных моделей (то есть законов) в истории того или иного периода.