7 января 1945 г. юнкера встретили Православное Рождество. На Крещение в сильный мороз на реке Тальименто состоялся водосвятный молебен, а затем юнкеров вызвали в Толмеццо на Крещенский парад в присутствии Походного атамана. Колонна прошла отлично, однако многие юноши подморозили себе уши и носы. В конце февраля - начале марта большим событием в жизни училища стал приезд генерала от кавалерии П. Н. Краснова, переехавшего из Берлина в Северную Италию и поселившегося в Казачьем Стане. Краснов, несмотря на должность начальника ГУКВ, отказался от каких-либо властных полномочий в пользу Доманова. В приказе № 4 от 14 февраля 1945 г. он заявил: «Главное Управление Казачьих Войск, чтобы не создавать вредного двоевластия, устранилось от работы в Казачьем Стане, предоставив все Походному Атаману. Им ведется огромная работа созидания» [9, с. 194]. Фактически Краснов жил в Толмеццо на положении частного лица и санкционировал всю деятельность Доманова.
Во время визита в училище сопровождали бывшего Донского атамана его адъютант, Доманов и два немецких офицера. Старый генерал встретил теплый прием и в растроганных чувствах подарил юнкерам свою книгу «Павлоны» - свои знаменитые воспоминания о жизни и быте 1-го Павловского военного училища в Санкт-Петербурге в 80-х годах XIX века. В присутствии немцев речь Краснова немногим отличалась от нацистского официоза. По свидетельству Т. Н. Данилевич - русской беженки из Восточной Польши, присоединившейся к Казачьему Стану в 1944 г., атмосфера быстро изменилась, когда другие гости ушли в офицерское собрание и вместе с Красновым остался лишь адъютант. Генерал, по воспоминаниям Данилевич, «начал говорить о былом России, о славе и богатстве ее». В частности, он рассказывал о своей служебной командировке в начале века на территорию Китая и о том, каким весом и ценностью тогда обладал русский рубль. Для молодых людей из СССР, получивших возможность увидеть Краснова и услышать его живой рассказ о дореволюционной России, канувшей в Лету, состоявшаяся встреча стала живым прикосновением к истории - при всей ее субъективности. При прощании юнкера на руках внесли генерала в автомобиль [7, л. 47-48].
Приближался конец войны. Однако юнкера видели происходившие события в «дымке боевой романтики».
По воспоминаниям Гантимурова, «в школе царила дисциплина и хороший дух товарищества» [5, B. 79, 81]. Но как минимум одно ЧП в училище нам известно. Два юнкера из советских граждан, возвращаясь из увольнения от станичников в подвыпившем состоянии, навязали встреченному итальянцу неравноценный обмен: они заставили его отдать свои исправные часы в обмен на испорченные и связку листьев махорки. Обиженный итальянец пожаловался в караул… Разразился скандал, часы вернули, виновных наказали, но из училища не отчислили [6, с. 9]. В середине 1960-х один из казаков училища приезжал в Вилла Сантина, осматривал памятные места - здание школы еще сохранялось, - встречался с бывшим мэром периода оккупации и местными жителями. В частных разговорах в кабачке они вспоминали о юнкерах 1-го училища беззлобно и добродушно: «О юнкерах население города сохранило добрую память, и было приятно слышать от бывшего мэра, и других собравшихся в баре посетителей, помнивших еще казаков, похвалу дисциплине и безупречному поведению юнкеров. Впрочем, казаков вообще не поминают лихом в Фриули. Когда мой друг-итальянец шутливо обращался к своим друзьям: ЇПредставляю вам представителя бывшей оккупационной власти!? - в ответ я неизменно слышал дружелюбный смех, за которым следовал звон заздравных стаканов с вином» [3, с. 7].
Нельзя исключать, что описанная Белоусовым реакция могла быть лишь проявлением традиционного итальянского дружелюбия и гостеприимства. В целом в провинции Удине домановцы оставили о себе крайне противоречивую память: от межнациональных браков до преступлений против населения, включавших не только частые покушения на собственность, но и случаи изнасилований, и убийства [1, с. 229-230; 8, л. 3-4]. Представлять отношения между казаками и итальянцами только в радужно-идиллическом или негативно-черном цвете было бы неправильно, однако, кроме истории с часами, другие эксцессы с участием юнкеров неизвестны.
В марте 1945 г. резко ухудшилось положение на фронте: партизаны перешли к постоянным боевым операциям и все чаще совершали нападения на казачьи посты и охранения. Наибольшую активность проявляли бойцы двух итальянских бригад гарибальдийцев: «Фриули» и «Озоппо». Доманов включил училище в Северную группу, созданную для борьбы с партизанами, и весь Северный участок возглавил Медынский. Участок горных коммуникаций, охрана которого возлагалась на юнкеров, составлял примерно 100 км. В Вилла Сантина остались лишь артиллерийская полубатарея и инженерный взвод. Остальные подразделения разместились в опорных пунктах, продолжая занятия на новых местах дислокации. 1-я сотня Джалюка стояла в селении Медис (примерно в 9 км от Вилла Сантина), 2-я Вдовенко - в Ампецо.
Вот как позднее описывал ситуацию один из юнкеров: «Партизаны осмелели, участились нападения на казачьи обозы, ездившие за фуражом. В одной из станиц казак-часовой застрелил итальянца, пытавшегося у него отнять винтовку, а однажды утром на дороге, проходившей мимо разместившейся в школе села Медис первой сотни, остановился итальянский грузовик. В кузове его лежал покрытый брезентом убитый молодой итальянец. Брезент был короток и из-под него выглядывали как-то странно разошедшиеся безжизненные ступни ног, обутые в черные матерчатые туфли. Решив обезоружить ехавшего с ним в грузовике казака, шофер засыпал ему едким перцем, смешанным с табаком глаза, надеясь, что тот выпустит из рук винтовку. Но казак, несмотря на сильную боль и временную слепоту, успел выстрелить и убить нападавшего» [9, с. 204]. Начальник боевого участка Медынский вспоминал: «Приходилось ежедневно делать вылазки в горы и боевые марши в ближайшие селения - теория подтверждалась практикой. Я производил объезд расположения училища верхом почти ежедневно» [10, с. 448]. Выглядел вооруженный пистолетом-пулеметом Медынский эффектно. Его сапоги всегда были до блеска начищены, форма опрятна, полковник никогда не забывал бриться. Обычно Медынского сопровождал вестовой Яшка.
Стычки между юнкерами и партизанами ограничивались редкими перестрелками. С конца марта строгий к себе и другим Медынский тайком от воспитанников начал прикладываться к рюмочке. «Держался он, правда, хорошо, - подчеркивал Гантимуров. - Но все-таки это было заметно и производило тягостное впечатление. Он тяжело переживал гибель всех иллюзий. И мы в большинстве своем чувствовали эту трагедию прямой и честной души настоящего патриота и солдата, и никогда не смеялись - разве ласково, незлобно над этой простительной слабостью сильного духом и хорошего человека» [5, B. 84].
Самую тяжелую потерю офицеры училища понесли 28 апреля в селении Медис, накануне эвакуации Казачьего Стана из Италии в Австрию. В тот драматический день преподаватель тактики и топографии войсковой старшина В. М. Нефедов, находившийся при 1-й сотне и завершавший свою третью войну, получил приглашение на переговоры с одним из партизанских полевых командиров по имени «Борис», командовавшим отрядом из советских граждан - бывших военнопленных и перебежчиков из Восточных войск Вермахта. Роковая встреча произошла в Медисе. Довольно быстро оба собеседника повели разговор на повышенных тонах, руки потянулись к оружию… В этот момент какой-то мальчишка-партизан из-за угла выстрелил седому боевому офицеру из карабина в затылок. На звук выстрела из парикмахерской выскочил есаул Шувалов - бывший майор Красной армии - и открыл из пистолета по партизанам огонь. Вспыхнула короткая перестрелка, в суматохе «Борис» скрылся.
В тот же вечер партизаны атаковали Медис. Им удалось закрепиться на окраине, но юнкера 1-й сотни контратаковали и заставили противника покинуть селение. При возвращении в Вилла Сантина убийца Неф?дова, изображавший подпаска, случайно попался на глаза юнкеру С. Сидорову. В ярости он ударил мальчишку прикладом по голове, тот упал, но убитым или только раненым - так и осталось неясным [7, л. 50; 11, с. 397-398]. Тело Неф?дова привезли в училищную церковь в Вилла Сантина. На следующий день после отпевания и панихиды гроб на артиллерийском лафете доставили на местное кладбище и похоронили с воинскими почестями.
29 апреля Военный совет Казачьего Стана под руководством генералов Доманова и Краснова принял решение об эвакуации строевых частей и беженцев из Северной Италии в Австрию. К тому времени корпус Доманова де-юре вошел в состав власовской армии, и его перемещение в Австрию соответствовало планам КОНР [1, с. 240-241, 306, 308, 310; 12, B. 309-310]. Доманов согласился подчиниться Власову 15 апреля, вскоре после того как соответствующее решение приняли казаки Паннвица, а в Казачий Стан приехали их эмиссары - генерал-майор И. Н. Кононов и полковник Н. Л. Кулаков. Компромисс с КОНР, как казалось Доманову, сулил большие выгоды, чем лояльность престарелому Краснову, не обладавшему реальной властью. 30 апреля началась подготовка к эвакуации, и как следствие немедленно возросла активность партизан, заинтересованных в том, чтобы принудить казаков к капитуляции и завладеть богатыми трофеями, в первую очередь многочисленным вооружением. В Оваро, где партизаны временно перерезали коммуникации, произошел бой между партизанами и домановцами. В нем, кроме двух казачьих сотен и полубатареи, участвовала сводная полусотня юнкеров есаула Шувалова. Дорогу разблокировали, но в бою погиб сотник Московкин, а один из юнкеров получил ранение в плечо.
Ночью 3 мая, в Страстной Четверг, юнкера Медынского (всего до 600 человек, включая чинов учебной команды и членов семей) начали покидать Вилла Сантина и выступили маршем на Толмеццо. Медынский вспоминал: «Выходя из Вилла-Сантины, нам было ясно видно, как с гор спускались толпами партизаны. Мы только тогда поняли, каким кольцом были окружены. Их было множество. Организованы они были итальянскими офицерами и генералами» [10, с. 449]. К тому времени в штаб Походного атамана в Толмеццо нагрянули партизаны. Эвакуация казаков из Италии началась. Но Доманов и чины его штаба не могли покинуть Толмеццо до тех пор, пока на север не прошли все отступавшие казачьи части. Слабой охраной штаба, включавшей всего один конный атаманский взвод, окруженный в своих казармах, и воспользовались партизаны, объявившие командование корпуса под домашним арестом. Партизаны пытались вынудить генерала Доманова подписать приказ об общей капитуляции частей корпуса и обязательной сдаче оружия. Взамен они обещали безоружным казакам беспрепятственный выход в Австрию. Такой приказ в создавшейся нервной обстановке мог вызвать катастрофу, тем более что Доманов и Соламахин не поверили обещаниям партизанских представителей.
Неожиданное прибытие утром 3 мая хорошо вооруженного дивизиона юнкеров из Вилла Сантина оказалось весьма кстати. Медынский намекнул на возможность применения силы и заставил партизан поспешно покинуть здание. Решительность Медынского и подтянутый вид юнкеров произвели впечатление на партизанских командиров, не захотевших превращать Толмеццо в поле боя. Из Толмеццо юнкера ушли на север, в австрийский Тироль в арьергарде, лишь после того, как через город прошел с фронта в районе Удине последний полк 1-й казачьей пластунской дивизии полковника Д. А. Силкина. Фактически юнкера прикрыли эвакуацию Казачьего Стана [7, л. 52]. Война подходила к концу, в Австрии казаки надеялись найти приют и отдохновение от тяжелых скитаний и испытаний. Светлую Пасху 1945 г. юнкера встретили на походе.
На бескровном противостоянии с партизанами в Толмеццо 3 мая 1945 г. закончилась короткая история 1-го казачьего юнкерского училища в Северной Италии. Производства в первый офицерский чин юнкера так и не дождались. После перехода в Австрию казаки 8 мая сдались англичанам и оказались в британском плену. Училище с войсковой учебной командой размещалось в селении Амлах, в 2,5 км от Лиенца [9, с. 228]. Юнкера продолжали заниматься строевой подготовкой, глазомерными съемками, сокольской гимнастикой и вольтижировкой. Читалась история казачества. Вечерами устраивалась заря с церемонией. Доманов требовал от юнкеров сохранять выправку и строгую дисциплину, чтобы парировать обвинения и слухи о «казачьем бандитизме» [4, с. 110; 10, с. 451]. Усыплению бдительности способствовало анкетирование. В перечне задававшихся вопросов фигурировал вопрос о гражданской специальности, и складывалось впечатление, что данные сведения необходимы для перевода людей из категории военнопленных в категорию беженцев. Офицеры училища и юнкера в абсолютном большинстве разделили участь казаков, принудительно выданных британским командованием в советскую оккупационную зону из района Лиенца в период между 28 мая и 17 июня.
1 июня во время трагической выдачи из лагеря Пеггец юнкера вместе с молодыми казаками стояли во внешнем оцеплении, взявшись за руки. Внутри живого кольца оказались беженцы, включая многочисленных женщин и детей, не желавшие возвращаться в СССР. Один или два юнкера погибли [4, c. 110; 9, с. 253]. Это драматическое событие запечатлел на своей знаменитой картине «Выдача казаков в Лиенце. Австрия - июнь 1945» донской казак, талантливый художник С. Г. Корольков. После погрома и принудительной отправки первой партии репатриантов в советскую оккупационную зону Австрии оставшиеся юнкера сняли погоны и сожгли училищные документы. Некоторым удалось бежать в горы ночью. 2 июня оставшихся юнкеров вместе с чинами нестроевой команды и музыкантами англичане под прикрытием бронетехники погрузили на автомобили и отправили в советскую зону оккупации [4, с. 110; 7, л. 59-60]. Это был окончательный конец 1-го казачьего юнкерского училища.
В 1970 г. в эмиграции казаки установили лишь 26 фамилий юнкеров, которым удалось спастись и избежать насильственной репатриации, 90% из них были отправлены в советскую оккупационную зону Австрии [4, с. 109]. Старшие училищные офицеры и участники Белого движения полковники А. И. Медынский и П. И. Джалюк провели в СССР в лагерях 10 лет, затем отбывали ссылку, а в 1963 г. как эмигранты «первой волны» смогли выехать из Советского Союза во Францию. Последние годы они жили в русском старческом доме в Монморанси под Парижем среди соратников и единомышленников из русской военной эмиграции. Джалюк умер в 1968 г., а Медынский - в 1969 г. В 1967 г. в США портупей-юнкер И. Г. Грибов предпринял попытку создать Союз бывших казачьих юнкеров, живущих в Америке. Был выпущен нагрудной значок училища с цветной эмалью, началось издание собственного органа связи («Юнкер, слушай!», известен первый номер), собирались материалы для выпуска исторического сборника училища. Однако начинание не получило развития, и судьба материалов Грибова требует поиска и дальнейших исследований.
История 1-го казачьего юнкерского училища в Северной Италии интересна в контексте изучения антисоветских вооруженных формирований, созданных при участии старых русских эмигрантов из беженцев, покинувших оккупированные территории СССР и ушедших на Запад в 1943-1944 гг. За пять месяцев до капитуляции Германии эмигрантам, преимущественно чинам Белых армий, в сложных военно-политических условиях удалось открыть военно-учебное заведение по подготовке офицерских кадров на 396 юнкеров, просуществовавшее вплоть до эвакуации Казачьего Стана в Австрию и сохранившее свою дивизионную организацию в британском плену вплоть до насильственной репатриации. При этом основную массу юнкеров составили молодые люди, выросшие в СССР в 1920-1930-е годы и относившиеся уже к пореволюционному поколению. Приязненные отношения, установившиеся между ними и училищными офицерами (А. И. Медынским, П. И. Джалюком, Б. Г. Вдовенко, В. М. Неф?довым и др.), позволяют утверждать, что постепенное сближение между представителями двух «волн» российской эмиграции было небезуспешным и началось уже в годы войны.