Контраст как механизм формирования и интерпретации имплицитных смыслов в романтическом поэтическом тексте Дж. Китса
Contrast as the mechanism of forming and interpretation of implicit senses in john keats' romantic poetic text
Е.В. Айвазьянц
Северо-Кавказский федеральный университет, г. Ставрополь
Семантическое пространство художественного текста, в отличие от линейного вербального его пространства, объемно и безгранично. Из данного противоречия вытекает способность художественного произведения «концентрировать огромную информацию на «площади» очень небольшого текста» (Лотман, 1998: 17). Концептуальная информация, заложенная в художественном произведении, в отличие от денотативно-референциального компонента, по преимуществу имплицитна (Бабенко, Васильев, Казарин, 2000: 70). Двухмерная структура текста, связанная с наличием в нем двух видов информации, «основывается на существовании в художественном произведении двух пластов или уровней языкового выражения мысли - эксплицитного и имплицитного» (Молчанова, 1988: 40). Имлицитное, скрытое, явно не выраженное содержание художественного текста, воплощается, однако, в реальных, данных в наблюдении объектах - импликатах, к числу которых относятся и стилистические фигуры (там же, с. 47). китс стилистический поэтический концептуальный
Задача данной статьи - установить специфику функционирования стилистических фигур (антитезы и оксюморона), определяющих условия реализации контраста как механизма передачи скрытой концептуальной информации в романтическом поэтическом тексте самого «романтического» представителя младшего поколения английских романтиков Джона Китса (1795-1821). Материалом для исследования послужили два небольших по объему, но емких по своему смысловому наполнению, гармоническому совершенству и силе прагматического воздействия на читателя произведения - стихотворение “А Song of Opposites. Welcome Joy and Welcome Sorrow” (1818) / «Песня противоположностей. Приветствую радость и приветствую печаль» (пер. Г.М. Кружкова) (5) и сонет “On the Grasshopper and Cricket” (1816) / «О кузнечике и сверчке» (пер. С.Я. Маршака) (5).
Контрастность - не только важнейшая сторона поэтики Китса, но и сознательная целеустановка его творчества. Проявлением резко критического отношения к реальности, полной страдания и борьбы, стало стремление великого романтика к прекрасному как объекту изображения. Поэт создавал особые контрастные миры, отвлеченные от конкретных форм современной ему жизни. В миры воображаемые он переносил то, в чем видел неискаженную буржуазной цивилизацией ценность материального бытия - неиссякаемую щедрость природы и красоту естественной человечности, любви и радости. Своей безграничной романтической верой в воображение и красоту, преображающие косные предметы мира и дающие им истинную жизнь, Китс примирял рассудочные крайности и противоположности, сплавляя их в единое гармоническое целое. Подчеркивая противоречивость явлений, он всегда фокусировал внимание в своем поэтическом творчестве на светлой стороне противоположности, восхищаясь многообразием жизни, принимая ее в чередовании прекрасного и безобразного. Общечеловеческое символическое концептуальное противопоставление прекрасное / безобразное в индивидуально-авторском переосмыслении поэта и выступило в качестве базовой имплицитной оппозиции, актуализируемой в текстовом пространстве «Песни противоположностей» различными видами контраста.
В стихотворении отражено оптимистическое восприятие Китсом мира как единства всех его негативных и позитивных сторон. Системные лексические антонимы joy / sorrow (радость / скорбь), актуализирующие контраст уже в заглавии произведения, раскрывают читателю ключевую антитезу главного жизненного и творческого поиска поэта - поиска красоты, по мнению Китса, главной истинной сущности каждого явления - даже в самых безобразных явлениях действительности.
Компоненты антитезы в поэтическом тексте могут располагаться в одном пространственно-временном континууме или же находиться в «разных» мирах. В первом случае эксплицитная «горизонтальная» антитеза функционирует в пределах существующей реальности, в которой сопоставляемые компоненты имеют нечто общее, уравнивающее их в самой сути. В «горизонтальных» антитезах наблюдается тенденция к снятию противопоставления. Во втором случае, в поле имплицитной «вертикальной» антитезы сопоставление переходит в резкое противопоставление актуального настоящего и того, что составляет систему идеалов автора (Щаренская, 2003: 116). Так, эксплицитная антитеза, заложенная Китсом в заглавие песни (joy / sorrow), функционирует «горизонтально» в текстовом пространстве всего произведения, снимает противопоставление, лишь сопоставляя компоненты оппозиций, демонстрирует их взаимную необходимость, «примиряя» противоположности добра и зла, радости и скорби, смеха и слёз, дня и ночи, похоронного звона и танцевальной музыки и вовлекая читателя в одухотворенное эмоциональное состояние автора (5):
Welcome joy, and welcome sorrow,
Шум веселый - стон унылый -
Lethe's weed and Hermes' feather;
Гул забвенья - звон удачи -
Come today, and come tomorrow,
То и это сердцу мило,
I do love you both together!
Близко так или иначе.
Антитетически сопоставляемые эксплицитные смыслы, выстроенные Китсом в тексте стихотворения «горизонтально», выступают для читателя маркером ключевой имплицитной «вертикальной» антитезы произведения - острого противопоставления прекрасного в воображаемом мире поэта и безобразного в отвергаемом им мире реальном: прекрасное в обыденности поглощено безобразным (оппозиция безобразное / прекрасное вербализована системными лексическими антонимами foul / fair; индивидуально-авторскими лексическими антонимами skull / infant, serpent / rose, aspics / Cleopatra), но и в этой данности Китс «высветляет» красоту, оптимистически убеждая читателя, что забвение подразумевает будущую удачу (оппозиция забвение / удача вербализована индивидуально-авторскими лексическими антонимами Lethe / Hermes), скорбь неразрывно сосуществует с радостью (оппозиция радость / скорбь вербализована системными лексическими антонимами joy / sorrow, laugh / sigh; индивидуально-авторскими лексическими антонимами fair / sad, bright / pale, laugh / thunder, dancing / funeral), глупость - с мудростью (оппозиция мудрость / глупость вербализована системными лексическими антонимами sane / mad; индивидуально-авторскими грамматическими межчастеречными антонимами sage / pantomime), смерть - с жизнью (оппозиция жизнь / смерть вербализуется индивидуально-авторскими лексическими антонимами bloom / tomb), темная ночь неизменно сменяется светлым днем (оппозиция день / ночь вербализуется системными лексическими антонимами day / night; индивидуально-авторскими грамматическими межчастеречными антонимами morning / nightshade):
I love to mark sad faces in fair weather,
Дождь ли брызнет в день погожий,
And hear a merry laugh amid the thunder.
Донесется смех сквозь громы -
Fair and foul I love together…
Блеск люблю и сумрак тоже…
И далее:
Both together, sane and mad;
Бред безумных, толки здравых…
Muses bright and Muses pale;
Смех, и вздох, и снова смех,
Sombre Saturn, Momes hale.
Яркий подвиг, темный грех,
Laugh and sigh, and laugh again -
Муз румяных, бледных муз
O the sweetness of the pain!
Равно сладок мне союз.
Язык художественного произведения является «определенной художественной моделью мира, и в этом смысле своей структурой принадлежит «содержанию» - несет информацию» (Лотман, 1970). Необычная организация речи изображает новизну содержания, выступает не только как выразительное, но и изобразительное средство (Хазагеров, Ширина, 1999: 173). Так, приведенные примеры демонстрируют, как максимально интенсивное синхронное функционирование «вертикальных» и «горизонтальных» антитетических смыслов в небольшом по объему текстовом пространстве стихотворения Китса не только сосредоточивает и удерживает внимание читателя на размышлениях автора, но и позволяет найти в его чувствах и впечатлениях новые представления об обычных, оставляющих нас равнодушными в повседневной жизни явлениях.
К уникальной индивидуально-личностной способности Китса видеть красоту во всех контрастных проявлениях человеческой жизни и с радостью и благодарностью принимать разноречивое единство счастья и страдания приковывает внимание читателя не только антитетический, но и прагматически более действенный оксюморонный контекст контраста:
O the sweetness of the pain!
Боль желанная приди!
И далее:
…Let me slake
Дайте ж в песенке беспечной
All my thirst for sweet heart-ache!
Утолить порыв сердечный!
Индивидуально-авторские лексические антонимы sweetness / pain и грамматические межчастеречные антонимы sweet / ache, реализующие в оксюморонных сочетаниях “the sweetness of the pain” («сладость боли») и “sweet heart-ache” («сладкая сердечная боль») бинарную оппозицию радость / страдание, подчеркивают необычность восприятия Китсом действительности, тем самым наращивая в тексте стихотворения прагматический потенциал контраста. Будучи открытым в своем поэтическом слове всем впечатлениям бытия, великий романтик тонко и ненавязчиво приглашает читателя проникнуть и раствориться в сущности им описываемого, насладиться тенью и светом, дурным и прекрасным, ничтожным и возвышенным.
Общечеловеческое символическое концептуальное противопоставление прекрасное / безобразное выступает в качестве базовой имплицитной «вертикальной» оппозиции и в текстовом пространстве одного из самых глубоких по философскому наполнению, светлых по своей эмотивной тональности и прагматически «заряженных» для читателя сонетов Дж. Китса «О кузнечике и сверчке». Стихотворение, написанное во время пятнадцатиминутного поэтического состязания с английским литературным критиком Ли Хантом, полно и выразительно передает индивидуально-авторское позитивное восприятие Китсом вечного противостояния жизни («прекрасного») и смерти («безобразного»).
Лексическая структура сонета как «коммуникативно ориентированная на адресата, концептуально обусловленная ассоциативно-семантическая сеть» (Болотнова, 2001: 49), сплавляя в единое целое контрастные впечатления палящего летнего зноя и леденящей зимы, вовлекает читателя в ситуацию сотворчества, в процессе которого, следуя за Китсом по виртуальному миру событий и чувственных переживаний, он сам творит в себе «собственную мысленную субстанцию» (Гринбаум, 2002: 49), раскрывая большое в малом, прекрасное в обычном или безобразном. Композиционная же структура стихотворения, заключенная в рамки строго параллельных синтаксически и семантически, противопоставленных друг другу «горизонтально» двух частей произведения, усиливают прагматический фон восприятия читателем основного имплицитного «вертикального» смысла произведения о вечности прекрасного и безобразного, а значит о вечности бытия.
Первые восемь строк сонета «О кузнечике и сверчке» рисуют жаркий летний полдень; все живое замерло, притаилось и, когда кажется, что уже ничто не может противостоять палящему умертвляющему все живое зною, Китс, усиливая эмоционально-оценочную ауру текста, с особой выразительностью выдвигает на первый план неутомимого жизнерадостного кузнечика (5):
The poetry of earth is never dead:
Вовеки не замрет, не прекратится
When all the birds are faint with the hot sun,
Поэзия земли. Когда в листве,
And hide in cooling trees, a voice will run
От зноя ослабев, умолкнут птицы,
From hedge to hedge about the new-mown mead;
Мы слышим голос в скошенной траве
That is the Grasshopper's - he takes the lead
Кузнечика. Спешит он насладиться
In summer luxury, - he has never done
Своим участьем в летнем торжестве,
With his delights; for when tired out with fun
То зазвенит, то снова притаится
He rests at ease beneath some pleasant weed.
И помолчит минуту или две.
Шесть строк второй части сонета проводят аналогию между губительным воздействием солнца и мороза на все живое. И вновь Китс, поддерживая эмоциональную нить первой части произведения, актуализирует контекстуальное «непредсказуемое противопоставление» (Борисова, 2004: 10) зимнего «мертвого покоя» оживленному трещанию сверчка, которое «в ласковом тепле нагретых печек» вновь звучит, подобно звенящему в летний зной кузнечику, замыкая повтором композиционное кольцо стихотворения:
The poetry of earth is ceasing never:
Поэзия земли не знает смерти.
On a lone winter evening, when the frost
Пришла зима. В полях метет метель,
Has wrought a silence, from the stove there shrills
Но вы покою мертвому не верьте.
The Cricket's song, in warmth increasing ever,
Трещит сверчок, забившись где-то в щель,
And seems to one in drowsiness half lost,
И в ласковом тепле нагретых печек
The Grasshopper's among some grassy hills.
Нам кажется: в траве звенит кузнечик.
Содержательно-смысловая структура сонета реализуется посредством ассоциативно-семантической связи выделенных в тексте контекстуальных противопоставлений. Ключевая имплицитная индивидуально-авторская оппозиция жизнь / смерть, актуализированная Китсом в первой строке произведения философским постулатом «вовеки не замрет, не прекратится поэзия земли» (the poetry of earth is never dead) и поддержанная во второй части стихотворения синонимичным олицетворением «поэзия земли не знает смерти» (the poetry of earth is ceasing never), раскрывается не только на основе синтагматической связи лексем “life” и “death”, но и на основе их парадигматической связи с ассоциатами двух оппозиционных эмотивных полей: поля «жизни» и поля «смерти». К первому относятся: перифраз the poetry of earth (поэзия земли, по Китсу, - жизнь, в ее вечном движении), cooling trees, a voice, the Grasshopper, to take the lead, summer luxury, delights, fun, the stove, the Cricket, a song, warmth. Ко второму - dead, faint, the hot sun, to hide, winter evening, the frost, a silence.
С опорой на лексикографические источники можно утверждать, что большинство антитетических пар, сложившихся в результате композиционного взаимодействия приведенных выше противопоставленных друг другу ассоциативных полей, являются не системными, а индивидуально-авторскими, окказиональными. Стилистическую фигуру антитезы вербализуют: индивидуально-авторские лексические антонимы voice / silence, song / silence, Grasshopper / silence, Cricket / silence, stove / frost, to take the lead / to hide, индивидуально-авторские грамматические межчастеречные антонимы the poetry of earth (перифраз сущ. life) / dead, delights / faint, fun / faint и только три системных противопоставления: лексические антонимы warmth / frost, summer / winter и грамматические межчастеречные антонимы hot / cooling. Данный факт, несомненно, обусловлен коммуникативной стратегией Китса посредством нестандартного принципа организации лексических единиц в текстовом пространстве стихотворения вовлечь читателя в поиск глубокого скрытого смыслового потенциала произведения, способного адекватно отразить эстетическое отношение поэта к действительности: в безжизненном летнем зное звучит голос кузнечика - сила, мощь и торжество жизни; в «мертвом покое» зимы «трещит сверчок», так же, как и кузнечик, выступающий символом жизни. «Поэзия земли» Китса не знает смерти, она ей неумолимо противостоит.