Комбинация этих лексических единиц в рамках одного стилистического приёма продиктована спецификой концепции материально-телесного начала карнавального мировоззрения. Обращение к концепции гротескной театральности М. М. Бахтина рассеивает мнимую парадоксальность стилистического приёма зевгматического образования. Рассмотренные выше реплики сборщика налогов, беса и старухи образуют в совокупности средневековую мистерийную сцену, порождаемую всеобщей театральностью, в особенности, дьяблерии, также связанную с материально-телесным началом. Объединение в зевгматической комбинации body и panne обусловлено репрезентацией тела как объекта «разъятия на части, ... поджаривания, сжигания, проглатывания» [1, с. 449].
Связь с поэтическим языком германской литературы древнего периода обнаруживается также в вариациях перебранки, «подчас грубом проявлении человеческих инстинктов, называние вещеё своими именами» [4, с. 335]. Ценность перебранки заключается не только в том, что она как «непосредственно сделанное описание реального мира весьма ценно для жизни и нравов Средневековья», но значима в формировании модуса формулирования.
Наличие «хулы, похвальбы и угрозы» составляет основу общей семантики перебранки, толчок к возникновению которой даёт «непристойное поведение персонажей» [7, с. 7]. Суть обвинений сводится, как правило, к преступлению «нравственных норм, проявлению трусости, распутству, женоподобию, пренебрежению долгом чести, неспособности отомстить» [7, с. 7].
Этот приём обретает особую ценность в структуре художественного «карнавализо- ванного» текста, поскольку являет собой адаптированный в условиях карнавальной смеховой культуры стилистический приём, характерный для литературы более древнего периода.
Адаптация проявляется, прежде всего, в количественном выражении этого приёма, что означает утрату изначальной целостности репрезентации отдельными, разрозненными звеньями, фиксируемыми в репликах персонажей.
Общая тональность реплики может соответствовать общей семантике оригинального варианта перебранки, представленной единственным звеном -- поношением, интерпретация которого допускает множественность толкований:
This Somnour clappeth at the widwes gate
«Com out», quod he, «thou olde viritate!
I trowe though hast som frere or prest with thee!»
[13, с. 333].
(И пристав постучался к ней в ворота / «Эй, вылезай из своего болота. / Иль запершись в вертепе сем проклятом, / лежишь с каким-нибудь попом или братом?») [12, с. 146].
Реплика сборщика налогов -- пример поношения, обвинения старухи в плотском грехе, единственного звена, уцелевшего от изначальной древнегерманской цепи перебранки.
Слова сборщика налогов допускают множественность интерпретаций, связанных с положениями смеховой культуры Средневековья, карнавального мышления, относящегося к сфере проявления телесного низа.
Процитированное выше ругательство -- неуважение, в котором имплицитно заложено негативное отношение к представителям духовенства, то есть метонимическое обозначение института церкви как такового, но также и как инсинуация на невоздержанность и нарушение обетов, принесённых клириками при посвящении в сан.
Упрёк в закоснелости старухи в плотском грехе можно также истолковывать в рамках концепции гротескного тела. В данном случае важна не очевидная абсурдность обвинения, а порождающая его тема материально-телесного начала, тесно связанного с маской смерти. Взаимосвязь смерти и смеха, порождающего жизнь, вызывает у современного читателя шлейф ассоциаций с изображениями беременных смеющихся старух, олицетворением сути концепции гротескного тела -- внутренне противоречивый процесс жизни [1, с. 40], зарождающейся внутри умирающего тела, которое согласно объективным законам природы неспособно дать начало новой жизни.
Много общего с композицией и семантикой перебранки обнаруживается в словах Трактирщика в прологе к «The Maunciples Tale» («Рассказ Эконома»), обращённых к Повару, который не сумел удержаться в рамках умеренности накануне вечером:
«Awake, thou cook», quod he, «god yeve thow sorwe,
What cylleth thee to slepe by the morwe?
Hastow had fleen al night, or artow dronke,
Or hastow with some queen al night y-swonke,
So that thou mayst nat holden up thyn heed?»
[13, с. 502].
(«Эй, повар! / Стыдно, друг. Проснись! Послушай! / Не рано ли с полудня отдыхать? / Иль ночью блохи не давали спать? / Иль с потаскушками ты колобродил? / Иль, может, пьян ты? При честном народе / Ты подбодрись, нельзя же раскисать») [12, с. 511].
В словах содержатся упрёки в злоупотреблении спиртным, распутстве, невоздержанности, что в конечном итоге препятствует Повару сдержать слово -- рассказать свою историю остальным пилигримам.
Общая театральная направленность карнавала находит развитие в дальнейшей перебранке повара и эконома. В целом, пролог можно рассматривать как очередной пример театральности, в рамках которой характерная для древнегерманской литературной культуры перебранка, проанализированная выше, подвергается трансформации [7, с. 192].
При соблюдении общих канонов перебранки: оскорбления, обращение во втором лице, наблюдаются существенные различия: изымаются важное звено -- ответ-ругательство Повара, заменяемое описательным моментом, как указывается в тексте поэмы- нечеловеческие звуки, при этом вводится третий персонаж -- Эконом, которому препоручается обязанность развлечь компанию пилигримов увлекательным рассказом:
This cook, that was ful pale and no-thing reed,
Seyde to our host; «so god my soule blesse;
As ther is falle on me swich hevinesse»
[13, с. 502].
(«Весь бледный, повар стал тут бормотать / Ох. Сэр хозяин! -- мямлил он, икая -- / Такая малость, ... вот напасть какая») [12, с. 511].
Отказ повара принимать вызов, уход от реплики ругательства, находит выражение во включении в текст невнятного оправдания с его стороны:
Of thee vessel the cook dramk faste, allas!
And of that drinke the cook was wondy, fayn,
And thanked him in wyse as he coude
[13, с. 504].
(«И впрямь к баклажке повар приложился, Он в благодарность промычал по-бычьи, / Тем примиренья выполнив обычай») [12, с. 514].
Данную цитату можно рассматривать в качестве примера иллюстрации качественного перерождения локально-темпоральной природы распределения перебранки в эпоху смены Средневековья Возрождением, что означает расщепление времени и места действия с последующим превращением в «тему, состоящую из целого ряда сцен, совокупность которых» сообразует композицию пролога.
Анализ стилистических примет модуса формулирования карнавализованных жанров на примере жанра фабльо демонстрирует взаимосвязь рассматриваемого феномена с общей театральной направленностью смеховой карнавальной культуры Средневековья. В условиях перехода одного типа мышления к другому меняется природа эстетических переживаний, материально закрепляемых посредством привлечения имеющихся в наличии стилистических средств и приёмов, сохранившихся с древнейших времён, которые в структуре пародийного текстового целого либо получают переосмысление, либо адаптируются сообразно смеховому мировидению.
СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
1. Бахтин М. М. Творчество Ф. Рабле и смеховая культура Средневековья и Ренессанса. М.: Искусство, 2015. 525 с.
2. Бояджиев Г Н. Вечно прекрасный театр эпохи Возрождения. Италия, Испания, Англия. Л.: Искусство, Ленинградское отделение, 1973. 471 с.
3. Бутовченко Ю. А. Формирование нового театрального пространства в Италии на рубеже XV- XVI вв. // Театр и театральность в культуре Возрождения. М.: Наука, 2005. С. 92-107.
4. Васильева-Шведе О. Н. Галисийско-португальская и провансальская поэзия XIII-XV вв. // Сравнительное изучение литератур, 1976. Л.: Наука, Ленинградское отделение, 1976. С. 334340.
5. Дмитриев А. В., Сычёв А. А. Смех: социофилософский анализ. М.: Альфа, 2005. 592 с.
6. Маслова-Лашанская С. С. Лексикология шведского языка. Л: Изд-во Ленинградского ун-та, 1973. 208 с.
7. Матюшина И. Г. Перебранка в древне-германской словесности, 2011. М.: РГГУ, 1996. 304 с.
8. Поляков М. Я. Язык пародии и проблема структуры стиля // Литературные направления и стили. М.: Изд-во Московского ун-та, 1976. С. 115-131.
9. Реутин М. Ю. Народная культура Германии: позднее Средневековье и Возрождение. М.: РГГУ, 1996. 217 с.
10. Рождественский Ю. В. Что такое «клише»? // Заметки по общей теории клише. М.: Главная редакция восточных литератур, 1970. С. 213-238.
11. Топорова Т. В. Язык и стиль древнегерманских заговоров. М.: Эдиториал УРСС, 1996. 216 с.
12. Чосер Дж. Кентерберийские рассказы. М.: Правда, 1988. 560 с.
13. Chaucer G. The Canterbury Tales. London: Wordsworth Editions Ltd., 1995. 632 p.
14. Haskins Ch. H. The Renaissance of the twelfth century. Cambridge: Harvard University Press, 1928. 427 p.
REFERENCES
1. Bahtin M. M. Tvorchestvo F. Rable i smehovaya kul'tura Srednevekov'ya i Renessansa. M.: Iskusstvo, 2015. 525 s.
2. Boyadzhiev G. N. Vechno prekrasnyj teatr epohi Vozrozhdeniya. Italiya, Ispaniya, Angliya. L.: Iskusstvo, Leningradskoe otdelenie, 1973. 471 s.
3. Butovchenko Yu. A. Formirovanie novogo teatral'nogo prostranstva v Italii na rubezhe XV-XVI vv. // Teatr i teatral'nost' v kul'ture Vozrozhdeniya. M.: Nauka, 2005. S. 92-107.
4. Vasil'eva-Shvede O. N. Galisiysko-portugal'skaya i provansal'skaya poeziya XIII-XV vv. // Sravnitel'noe izuchenie literatur, 1976. L.: Nauka, Leningradskoe otdelenie, 1976. S. 334-340.
5. Dmitriev A. V., Sychev A. A. Smeh: sotsiofilosofskiy analiz. M.: Al'fa, 2005. 592 s.
6. Maslova-Lashanskaya S. S. Leksikologiya shvedskogo yazyka. L: Izd-vo Leningradskogo un-ta, 1973. 208 s.
7. Matyushina I. G. Perebranka v drevne-germanskoy slovesnosti, 2011. M.: RGGU, 1996. 304 s.
8. Polyakov M. Ya. Yazyk parodii i problema struktury stilya // Literaturnye napravleniya i stili. M.: Izd-vo Moskovskogo un-ta, 1976. S. 115-131.
9. Reutin M. Yu. Narodnaya kul'tura Germanii: pozdnee Srednevekov'e i Vozrozhdenie. M.: RGGU, 1996. 217 s.
10. Rozhdestvenskiy Yu. V. Chto takoe «klishe»? // Zametki po obshchey teorii klishe. M.: Glavnaya redaktsiya vostochnyh literatur, 1970. S. 213-238.
11. Toporova T. V. Yazyk i stil' drevnegermanskih zagovorov. M.: Editorial URSS, 1996. 216 s.
12. Choser Dzh. Kenterberiyskie rasskazy. M.: Pravda, 1988. 560 c.
13. Chaucer G. The Canterbury Tales. London: Wordsworth Editions Ltd., 1995. 632 p.
14. Haskins Ch. H. The Renaissance of the twelfth century. Cambridge: Harvard University Press, 1928. 427 p.