Как видим, в обоих случаях сказочный элемент едва намечен, присутствует лишь в названиях, между тем как сами рассказы вовсе не «сказочны» и не оправдывают тех ожиданий, которые вправе предъявить к ним читатель, еще не знающий содержания самих рассказов. Зачем в таком случае этот «лишний» и на первый взгляд не вполне оправдывающий себя элемент вообще нужен? На наш взгляд, как уже было сказано, «сказочность» позволяет автору «Водяного», «Русалки» и других «Волжских сказок» вступить с действительностью (а в данном случае -- это действительность прошлого, когда-то пережитых автором и героями событий и впечатлений) в принципиально другие отношения, чем те, которые связывали их до сих пор: сказочность привносит в эти отношения момент архетипического, неизбежного. Герой (а вместе с ним -- автор) в какой-то момент жизни оказывается участником не только и не столько обыденного жизненного круга, сколько -- героем архетипического сказочного сюжета, но затем этот, последний, сюжет снова вытесняет его из себя, и теперь на склоне лет герой вспоминает не просто о биографическом прошлом, а о том, как некогда он ненадолго стал свидетелем и в некоторой степени участником событий иного смыслового порядка.
Если искать аналогии «Волжским сказкам», то первое, что приходит на ум, это бунинские «Темные аллеи», также представляющие собой ретроспекции в прошлое, причем чаще всего это прошлое окрашено лирическими тонами, связано с воспоминаниями о любовных сюжетах, но у Бунина сказочный элемент отсутствует, и его ретроспекции -- как раз собственно биографические, путешествия по «темным аллеям» памяти. Тогда как в «Сказках» Чирикова герой возвращается не только в свое, но и во всеобщее архаическое прошлое, присутствие которого -- хотя бы в качестве воспоминаний о нем -- представляется Е.Н. Чирикову важным, так как именно оно, это прошлое, обозначает ныне практически утраченное единство «отчего дома», покинутого «блудными сыновьями», которые еще помнят о нем, но уже никогда не смогут в него вернуться. Есть в этой «сказочности» Чирикова и некоторое сожаление о собственной небережливости и неумении ценить это самое единство, легковесно растраченное им вместе с другими современниками, которые в погоне за идеологическими жупелами просмотрели и не сберегли то, что им было дано от рождения, -- свою идентичность, сказочный язык, любовь к дому и близким. «Человечество любишь, а ребят обижаешь... А ведь как было бы великолепно, если бы твое человечество состояло из таких милых, таких чистых экземпляров!..» [Чириков 2000, с. 353] -- говорит герою «Русалки» его дядюшка; об этих незамеченных в свое время и обиженных «ребятах» и жалеет теперь вспоминающий свое сказочное прошлое автор «Волжских сказок».
Среди «Русалочьих сказок» А.Н. Толстого также есть сказки «Водяной» и «Русалка», гораздо больше похожие на читательские представления о сказках, чем одноименные произведения Е.Н. Чирикова. Так, в «Водяном» мужик встречает на базаре водяного, торгующего у него козла, а потом, пойманный этим водяным и унесенный им на дно озера, с трудом добивается того, чтобы выжить и вернуться обратно на землю. В другой сказке, «Русалка», старик, поймавший русалку, изо всех сил старается угодить ей и в конечном счете бросается в омут, откуда выходит с тех пор по ночам, «стоит над водой седая его голова, мучаясь, открывает рот».
Мифологические сюжеты, сказочные персонажи, традиционные сказочные композиционные элементы, такие как зачин, присказка и т. д., -- казалось бы, все это делает сказки Толстого в самом деле сказками. Однако и здесь дело обстоит несколько более сложным образом. На эту мысль наводят финалы обеих сказок. В «Водяном» этот финал следующий: «Отдышался мужик, встал на ноги в своем виде, почесался и сказал: Ну да, оно ведь это тоже нелегко, с крестьянством-то» [Толстой 1951, с. 158], в «Русалке» же такой финал: «Да мало ли что наплести можно про старого деда!». Как нам представляется, эти и подобные финалы других сказок ставят под сомнение самую сказочность, прозаизируют сказочную фактуру, превращая ее в одном случае в заложницу социального контекста, а в другом -- в байку, побасенку, к которой ни в коем случае нельзя относиться с доверием. В таком случае правомерен вопрос: зачем Толстой рассказывает сказки и сам же ставит их под сомнение финальным аккордом?
На наш взгляд, ситуация здесь следующая. Работая над «Сорочьими» и «Русалочьими сказками», А.Н. Толстой решал одну очень непростую задачу, настоящее решение которой он найдет много позже, когда будет писать «Повесть о многих превосходных вещах (Детство Никиты)». Эта задача состояла в том, чтобы нарисовать тот мир, в котором прошло его детство, которое и сделало его писателем, -- мир, наполовину сказочный и фантасмагорический, состоящий из крестьянских суеверий и почти языческих обрядов, а наполовину -- совершенно прозаический, полный хозяйственных проблем и забот. Наиболее адекватным языком для рассказа об этом мире на этом, первом, этапе писательского творчества Толстого оказался язык «как бы сказок», в которые можно верить или не верить, а еще лучше -- верить и не верить одновременно, а позже, в полусказочной-полуреальной повести «Детство Никиты» А.Н. Толстой найдет для решения этой же задачи другие ресурсы и возможности.
Вместо заключения
Повлияли ли «Сказки» А.Н. Толстого на Е.Н. Чирикова, вслед за визитом к нему «настоящего недоросля / деревенского самородка» Толстого, обратившегося к «сказочному» жанру, или это обращение было итогом совершенно самостоятельного творческого развития писателя, который рано или поздно открыл бы для себя «сказочный код» и предоставляемые им возможности? Сегодня на этот вопрос ответа уже не найти. Да дело, в конце концов, и не в том, почему именно тот или иной писатель открыл для себя сказочный или какой-то иной код, под чьим влиянием и после прочтения какого произведения. Гораздо важнее, что оба художника, обладая разным жизненным и творческим опытом, ощутили креативный потенциал этого кода и воспользовались им для решения в чем-то разных, а в чем-то -- очень близких художественных и мировоззренческих задач.
Примечания
1. А.А. Востром -- А. Л. Толстой, 24 февраля 1895 г. ИМЛИ, 6330/25.
2. А.А. Востром -- А. Л. Толстой, 6 апреля 1899 г. ИМЛИ, 6330/85.
3. А.А. Востром -- А. Л. Толстой, 19 января 1900 г. ИМЛИ, 6330/90.
4. А.А. Востром -- А. Л. Толстой, 17 октября 1904 г. ИМЛИ, № 6331/4.
5. А.Л. Толстая -- А. А. Вострому, 16-18 октября 1905 г. ИМЛИ, 6311/140.
6. А.А. Востром -- А. Л. Толстой, январь 1906 г. ИМЛИ, 6330/130.
7. Местонахождение подлинника письма нам неизвестно.
Библиографический список
1. Востром 1886 -- Востром А. (Толстая А.Л.). Захолустье. СПб., 1886.
2. Вунин 1967 -- Бунин И.А. Собр. соч.: в 9 т. Т. 9. М., 1967.
3. Толстой 1951 -- Толстой А.Н. Полн. собр. соч.: в 15 т. Т. 1. М., 1951.
4. Чириков 2000 -- Чириков Е.Н. Зверь из бездны: Роман, повести, рассказы, легенды, сказка. М., 2000.
5. Чуковский 1908 -- Чуковский К. От Чехова до наших дней. Литературные портреты. Характеристики. СПб.; М., 1908.
References
1. Bostrom 1886 -- Bostrom A. (Tolstaya A.L.). Zakholust'e [Backwoods]. SPb., 1886 [in Russian].
2. Bunin 1967 -- Bunin I. Sobr. soch.: v 91. T 9 [Collected works: in 9 Vols. vol. 9]. M., 1967 [in Russian].
3. Tolstoy 1951 -- Tolstoy A. Poln. sobr. soch.: v 151. T. 1 [Complete set of works: in 15 vols. Volume 1]. M., 1951 [in Russian].
4. Chirikov 2000 -- Chirikov E.N. Zver' iz bezdny: Roman, povesti, rasskazy, legendy, skazka [The Beast from the Abyss: Novel, stories, stories, legends, fairy tale]. M., 2000 [in Russian].
5. Chukovsky 1908 -- Chukovsky K. Ot Chekhova do nashikh dnei. Literaturnye portrety. Kharakteristiki [From Chekhov to our days. Literary portraits. Specifications]. SPb.; M., 1908 [in Russian].