Народ как носитель суверенности и границы политической теологии
Корецкая Марина Александровна
Аннотации
Предмет исследования - существующее в актуальном политическом дискурсе представление о народе как носителе суверенности. Задача заключается в экспликации генеалогической связи понятия народа с концептуальным полем политической теологии. Особое внимание уделяется критическому анализу предложенного Джудит Батлер переопределения народа как публичного собрания тел, преобразующих свою уязвимость в политическую силу и источник суверенности. Понятие суверенности проблематизируется в опоре на концепцию суверенной власти Джорджо Агамбена. Ставится вопрос о границах политической теологии в современности. Методологические основания - перформативная трактовка социального и политического (Дж. Батлер, Дж. Александер), метод генеалогии М. Фуко, критика политической теологии Дж. Агамбена. Основные результаты исследования заключаются в следующем. Обоснована перформативная трактовка понятия народа. Эксплицирован философский и политический контекст предложенной Джудит Батлер трактоки понятия народа и показаны связанные с ней проблемы. Выдвинута гипотеза, что эти проблемы являются результатом того, что Батлер не ставит под вопрос зависимость понятия народа от логики политической теологии. Описана генеалогическая схема трансформаций представлений о народе как источнике суверенности от истоков средневековой теологии власти до актуальных форм представительной демократии и показана связь идеи суверенности народа с проблемами исключения и насилия.
Ключевые слова: народ, суверенность, политическая теология, перформативность, коллективное тело, сакральное, мессианизм, исключение, насилие, прямая демократия
DOI:
10.25136/2409-7144.2019.1.28868
Дата направления в редакцию:
04-02-2019
Дата рецензирования:
05-02-2019
Дата публикации:
05-02-2019
Abstract.
The subject of this research is the existing in the current political discourse representation about nation as the carrier of sovereignty. The task consists in explication of genealogical link between the concept of nation and the conceptual field of political theology. Special attention is given to the critical analysis of the proposed by Judith Butler redefinition of nation as a public group that transforms their vulnerability into political power and source of sovereignty. The concept of sovereignty is problematized on the basis of Giorgio Agamben's concept of sovereign power. The author raises a question on the boundaries of political theology in modern reality. Methodological grounds contain the performative interpretation of the social and political (J. Butler, J. Alexander), genealogical method of M. Foucault, criticism of political theology of G. Agamben. The main research results consist in the following: substantiation of performative interpretation of the concept of nation; explication of philosophical and political context of the proposed by Judith Butler hypothesis that these problems are the aftermath of questioning the dependence of the concept of nation from the logic of political theology. The article describes the genealogical scheme of transformation of representations about nation as the source of sovereignty, since the origins of medieval theology of power to the present forms of representative democracy, as well as demonstrates the link between the idea of sovereign nation and the problems of exclusion and violence.
Keywords:
messianism, sacred, collective body, performativity, political theology, sovereignty, people, exception, violence, direct democracy
Джудит Батлер в своей последней на сегодняшний день книге "Заметки к перформативной теории собрания" (была издана в 2015 году, русский перевод вышел в 2018) предпринимает попытку развить перформативную трактовку политического таким образом, чтобы найти в ней освобождающий потенциал и с этой целью полагает необходимым пересмотреть одно из центральных понятий политического дискурса - понятие народа. Название пятой главы ""Мы, народ": размышления о свободе собрания" отсылает к преамбуле Конституции США и к ключевой формуле абсолютного большинства конституций, декларирующих исключительное право народа как основного источника власти в современных государствах. Батлер проницательно замечает, что "Если "мы, народ" как выражение, предложенное в Конституции, считается "самоочевидной истиной", как указано в Декларации независимости, значит, мы уже попали в своего рода ловушку" [6, с. 174], в том смысле, что мы считаем чем-то естественным и само собой разумеющимся то, что, по сути, является результатом или эффектом перформативного установления. Подобно тому, как в более ранних своих текстах Батлер доказывает, что гендер представляет собой не некую естественную истину пола, а перформативно созданный конструкт, в рассматриваемой работе она настаивает на перформативном характере "народа". "Народ", эта священная корова политического дискурса, представляет собой "пустое означающее" [6, с. 162], которому не соответствует никакой готовый естественный объект. "Народ" всякий раз производится перформативными высказываниями и актами, учреждающими его как политическую силу и реальность.
При этом перформативное учреждение народа как носителя суверенности при декларированном гуманистическом и демократическом посыле утыкается в две, по сути, взаимосвязанные проблемы. Во-первых, "любое обозначение народа работает за счет установления границ, которые задают условия включения и исключения" [6, с. 162]. То есть даже если благостно настроенная политическая воля пытается эти границы раздвинуть, какие-то категории населения обязательно оказываются исключены, подпадая в той или иной степени под поражение в правах, если не декларированное, то фактическое. На этот момент обращали внимание многие авторы, в их числе Жак Деррида, Жан Рансьер, Славой Жижек и Джорджо Агамбен. Причем исключающая линия разлома может быть прочерчена двояко. Во-первых, из коллективного народного тела могут исторгаться те, кого маркировали как "врагов народа" и обрекли таким образом на репрессии. Во-вторых, как об этом пишет Дж. Агамбен, семантика слова "народ" в большинстве европейских языков (восходящие к латинскому populus ит. popolo, фр. peuple, исп. pueblo, англ. people) колеблется между двумя противоположными полюсами: "с одной стороны, единое целое "Народа" как интегральное политическое тело, с другой отдельная подкатегория "народа" как фрагментарное множество нуждающихся и исключенных тел" [4, с. 38]. То есть "Народу" как носителю суверенитета, непременно пафосно описываемому в категориях возвышенного, противопоставляется его же собственная часть - простой, бедный, бесправный "народ", "обычные люди". Вторая проблема заключается в том, что доктрина народного суверенитета весьма успешно используется для легитимации не только демократических, но и авторитарных и тоталитарных режимов [10]. Более того, как замечает в своей книге, посвященной эволюции понятия суверенности Р. Джексон, как раз от имени народа, а не от имени верховных правителей самих по себе проводились самые масштабные и кровавые репрессии в истории человечества [16, с. 93-97]. Дело часто выглядит так, что для того, чтобы преодолеть непреодолимое и иногда крайне болезненно обострявшееся несоответствие "народа" и "Народа" - постыдно низкий уровень жизни, бесправие и т.п., - назначаются виновные и подвергаются гонениям (к классическим печально известным случаям можно отнести как еврейские погромы, протекавшие на фоне конспирологических теорий о еврейском заговоре, так и революционный террор, уничтожающий класс, на который возложена ответственность за злоупотребления ситуацией неравенства).
Батлер, в целом признавая, что с понятием народа связана проблема исключения и что понятие суверенности подвергается критике, поскольку может быть синонимом господства и угнетения, все же настаивает на том, что смысл суверенности, связанный с самоопределением, принципиально важен, он обладает огромным мобилизационным потенциалом и от него нельзя отказаться. Поэтому она сохраняет в целостности смысловую связку понятий "народ", "суверенность" и "право", стараясь переописать их таким образом, чтобы уйти от обреченности на исключение и насилие и тем самым "перезагрузить" политическое как таковое.
Ключевая мысль Батлер заключается в том, что коль скоро перформативность представляет собой не только и даже не столько дискурсивный акт, сколько телесный жест, тела имеют первостепенное значение в том числе и для событий публичного характера. Иными словами, публичная сфера не есть сфера только лишь речей, она есть также еще и сфера тел. Соответственно, перформативность народа имеет место не только в случае дискурсивного заявления о гражданской позиции тех, кто себя с этим народом ассоциирует и готов говорить от его имени (на чем настаивала, например, Ханна Арендт, оставляя телесным событиям по преимуществу частное пространство). Народ появляется тогда, когда множество тел выходит в публичное пространство улиц, чтобы заявить самим фактом своего присутствия о своем протесте и о своих требованиях. Батлер, которая в этом смысле пишет в логике "левого" интеллектуала, критикующего либеральные представления о публичном и политическом, настаивает на первичности уязвимых и рискующих тел, поскольку, с ее точки зрения, это позволит перформативно предъявить суверенное тело народа, обойдясь без всяких исключений. Наиболее угнетенные едва ли могут позволить себе роскошь артикулированной гражданской позиции, они зачастую лишены собственного дискурса, который можно было бы озвучить публично. Но даже у них есть тело, настаивающее на элементарном праве вести достойную жизнь. Их протест заключается просто в акте выхода в публичное городское пространство, из которого их изгоняют на маргинальные территории. Поэтому даже простое молчаливое протестное присутствие таких маргинализированных групп на центральной площади может представлять собой, как полагает Батлер, весьма красноречивый политический акт. О своей социальной и политической уязвимости (или так называемой прекарности) могут сегодня заявить самые разные и весьма многочисленные группы (мигранты, инвалиды, представители квир-сообществ, безработные, малообеспеченные, пенсионеры, не справляющиеся с долгами наемные работники, недовольные реформой образования студенты и преподаватели, не выдерживающие налоговой нагрузки представители малого и среднего бизнеса и т.д. и т.п). Эти разнородные группы не ищут общей идентичности, но могут ситуативно объединиться и совместно заявить о себе как о "народе". Вступая в ситуативные уличные альянсы, тела, собирающиеся на улице, вдруг оказываются способны к тому, чтобы трансформировать свою уязвимость и лишенность (то, что Батлер называет dispossession) в политическую силу суверенности, напоминая тем, кто принимает решения, каков на самом деле источник государственной власти [15]. В этом пункте Батлер, как и многие другие авторы, исходит из того, что народный суверенитет не тождественен суверенитету государственному, а является источником последнего. Народ избирает, делегирует, наделяет органы власти легитимностью, но именно поэтому может свою поддержку отозвать, причем не только в рамках выборных процедур, но и таким вот прямым уличным предъявлением своего коллективного тела, манифестирующего коллективную волю. Ситуация, надо заметить, амбивалентна. Государственная машина и все органы представительной власти опасаются непосредственных проявлений народной суверенности, но не могут полностью ее нейтрализовать, подчинить, растворить, поскольку источник легитимности - в ней.
К описанной Батлер картине возникает, по крайней мере два вопроса. Первый связан с тем, что трактовка народа как прежде всего массы тел, требующих сносных условий существования, безусловно, зависима от горизонта ценностей, заданного биополитической заботой о жизни как ключевом ресурсе управления. Тела, требующие элементарных благ - не совсем то же самое, что люди, требующие уважения к себе, к своему труду, своему избирательному праву, своей возможности определять собственную жизнь и участвовать в принятии решений, которые их касаются. И если первое перекроет второе, то вместо эмансипаторного процесса можно получить укрепление парадигмы патерналистской заботы, предполагающей обмен лояльности на субсидии и дотации.
Но самый болезненный вопрос - это вопрос о границах насилия. Как удержать эту силу народной суверенности в случае ее переключения из потенциального в актуальный режим от упоения возмездием, от экстаза рессентимента? Кроме того, может иметь место и другой экстаз, связанный не с протестом, а, напротив, с поддержкой того или иного режима. Нельзя же всерьез полагать, что народная суверенность осуществляется только в оспаривании власти, а массовые ликования и факельные шествия отношения к ней не имеют. Критерии, позволяющие отличить конструктивный протест от деструктивного энтузиазма, равно как и эмансипаторное движение от беспощадного бунта чрезвычайно зыбки и тот факт, что фашизм осужден, а террор нелегитимен, самой проблемы не снимает. Различие по принципу "подлинно народное" и "идеологически навязанное" также нерелевантно, коль скоро любое сколь угодно стихийно начавшееся движение может быть присвоено той или иной политической силой. Единственный выход, который предлагает в связи с этой проблемой Батлер - это последовательное и осознанное поведение в рамках этики ненасилия: подлинная народная суверенность должна выражаться в ненасильственном гражданском неповиновении [6, с. 183-188]. И, естественно, мирные шествия и мирные собрания не должны призывать и приводить к насилию. В этом контексте Батлер упоминает Махатму Ганди, но эта отсылка к авторитетной фигуре не может избавить от сомнений в том, что декларированные принципы слишком утопичны, и проблема, таким образом, не решена. Заметим, что практика гражданского неповиновения, вообще говоря, уже предполагает вполне осознанную гражданскую позицию, от приоритета которой сама же Батлер отказалась, чтобы протестная активность не выглядела как слишком элитарное занятие.
Как представляется, проблема неоднозначности народной суверенности как источника политического может иметь свои основания в том, что, во-первых, само понятие суверенности амбивалентно - в нем сливаются до неразличимости свобода и самоопределение с одной стороны и готовность к насилию с другой [9]. Во-вторых, "народ" представляет собой не просто перформативный феномен (здесь с Батлер можно только согласиться), но феномен, содержащий в себе некую претензию на сакральный статус и генетическую связь с политической теологией. И, в-третьих, оба эти момента взаимосвязаны. О сакральности и теологичности коллективного тела народа Батлер не говорит совершенно, то ли считая эту тему малосущественной, то ли полагая, что современные реалии достаточно далеко ушли от теологии по факту. Но от того, что мы игнорируем политическую привычку мистифицировать этот феномен, сама привычка менее действенной не становится. То есть апелляция к народу в риторике возвышенного содержит в себе серьезный сакрально-теологический момент, пусть даже он закамуфлирован демократическими формулировками, и он столь же эффективен, сколь и потенциально опасен. И гипотеза заключается в том, что, сохраняя понятие народа, мы обязательно воспроизведем и амбивалентность (связку свободы и насилия) суверенности. Поэтому мы предпримем попытку наметить генеалогию понятия народа как носителя суверенности в горизонте политической теологии. Генеалогия будет пониматься при этом в том ключе, в каком ее предложил в качестве метода исторических изысканий М. Фуко и нередко использует в своих работах Дж. Агамбен.
Если взять на вооружение гипотезу перформативности, то мы видим, что в обществах традиционных и домонотеистических народ со своей этнической и позже политической идентичностью производится такими мифо-ритуальными "машинами", как исполнение эпоса. Эпос сообщает о том, какие роды могут быть включены в коллективное тело народа в силу причастности к божественному происхождению и участию предков в некоем сакральном событии. Сердцевина Илиады, как известно - это список кораблей, ведомых царями разных территорий под Трою. И, соответственно, этот список причастных к древнему героическому предприятию в классическую античную эпоху служил основанием для заявлений о том, какие города имеют право считаться частью эллинского мира по преимуществу. Коллективное тело народа нередко объединяется вокруг священного тела жертвы. Как мы помним, в начале пути под Трою было жертвоприношение царской дочери Ифигении, в ходе кампании пали многие герои, а кульминационный момент троянского цикла - давно предсказанная и в этом смысле ритуальная гибель богоравного Ахилла. Эпос, воспевая прошлое, которого не было, обменивает пролитую кровь на "медногремящую славу" и создает в процессе своего воспроизведения общность, которая верит в то, что она существует "от века" и "по замыслу богов", и ее претензии на величие оплачены принесенными ею жертвами.