Отметим также, что отождествление «ограниченного повествователя» с «наивным», ведущим рассказ от первого лица [16. С. 145], не вполне точно. Второе - лишь частный случай первого, а то и другое не включают в себя, например, случаи (встречающиеся в прозе Набокова), когда повествователь пытается лгать самому себе. У Пушкина ситуация еще более сложна, так как рассказчика и его точку зрения зачастую невозможно вообще определить однозначным образом. В качестве примера можно указать вступительную часть «Станционного смотрителя», где неясно, кому (А.Г.Н.? Белкину?) принадлежат сентенции о смотрителях [16. С. 88]..
Представляется уместным еще сравнить обсуждаемые свойства прозы Пушкина не только с предшествующей ему литературой, но и с литературой, которая оказалось по отношению к Пушкину в будущем. Подрывание статуса рассказчика - характерная черта литературы ХХ в., особенно ярко проявившаяся у Набокова. Для ее описания используется термин, характерный для англоязычного литературоведения, - «ненадежный повествователь» [10. С. 372; 4. С. 309], unreliable narrator. Не вдаваясь в сколь-нибудь подробное обсуждение поэтики Набокова и общетеоретические вопросы нарратологии, связанные с указанным понятием (что было бы здесь неуместным), все же отметим вкратце одну существенную черту обсуждаемого свойства. Сколь изощренными бы ни были игра с разными обликами повествователя, соотношением реального и воображаемого, истиной и ложью и т.д., все же «правильная» картина хотя бы в принципе может быть воссоздана. К примеру, в «Бледном огне» запутанная композиция произведения и ступенчатая система мистификаций со статусом рассказчика все же допускает однозначное (хотя и чрезвычайно разветвленное описание) [10. С. 374376]. То же относится к соотношению персонажа и повествователя у Борхеса, зачастую очень нетривиальному - как, например, в рассказе «Очертание сабли». Здесь возможно однозначное и убедительное описание повествовательных уровней их динамики по ходу развертывания сюжета, что и продемонстрировано Ю.И. Левиным при помощи строгих формальных методов [10. С. 435-456]. Однако в случае «Повестей Белкина» весь этот изощренный инструментарий не может сработать, так как повествовательный статус объекта или субъекта (автор, фиктивный автор, рассказчик, персонаж ...) принципиально нелокализуем. Если позволить себе аналогию из физики, то здесь проявляет себя различие между очень нетривиальными эффектами в классической физике и физикой квантовой. В этом (как и во многих других) отношении Пушкин существенно опередил свое (и не только) время.
Зашифрованное имя
К проблеме двусмысленного авторства Белкина имеет отношение еще одно обстоятельство, на которое, насколько нам известно, никто не обратил внимания до сих пор. Дело в том, что инициалы информантов (А.Г.Н., И.Л.П., Б.В., К.И.Т.) представляют собой анаграмму наименования «авт. И.П. Блкин.», т.е. сокращенного наименования «автор И.П. Белкин». Все буквы из указанного выше сочетания реализованы в перечне, и без повторов. И в нем лишь «Г» из наименования титулярного советника остается «лишним». Можно отнести это к тому обстоятельству, что анаграмма практически никогда не бывает абсолютно полной. Причем в данном случае лишняя буква входит в авторское задание, препятствуя слишком простой разгадке. (По этой же причине фамилия Белкина дана здесь в сокращенном варианте - без «е».) Альтернатива состоит в том, чтобы этот инициал рассматривать как первую букву слова «господин».
Выявление анаграммы, как обычно, связано с той или иной степенью произвола, однако для художественно значимых анаграмм эта степень все же ограничена. Существуют методы оценки ее достоверности, которые могут существенно варьироваться в зависимости от природы текста. Скажем, в поэтическом тексте достоверные анаграммы окружены словами-спутниками, по своему смыслу они сами могут указывать на процесс анаграммирования, создавая структурное дублирование и т. д. [11]. О необходимости всерьез относиться к анаграммам в прозе Пушкина следует, например, из находки О. Ронена (причем она относится как раз к «Повестям Белкина»), где он обнаружил зашифрованное имя автора (в том случае реального) в начале «Выстрела» - «пунш и карты» [14].
В обсуждаемом нами контексте анаграммирование само себе семантически нагружено: это - еще один способ подчеркнуть, актуализовать проблему авторства как таковую. Причем, такой способ представления имени «автора» в тексте связан как раз с проблемой неопределенного авторства. С одной стороны, речь идет об историях, которые Белкин от кого-то услышал. С другой стороны, выявляется еще один намек, что он их выдумал сам, коль скоро позволил себе такую игру с их инициалами. Но тот факт, что имя подверглось разбиению на отдельные буквы, а потом сложилось в новом порядке, намекает на фиктивность и этого автора, из-за спины которого проглядывает автор реальный. Он играет именем условного автора, подчеркивая свою «власть» над персонажем. Одновременно, подрывается однозначная принадлежность рассказчиков к реальной действительности: они оказывается лишь фиктивными производными от имени автора, который, впрочем, сам является фиктивным.
От неопределенности образа Белкина к структурной неопределенности
Выше, при критическом обсуждении концепции В.И. Тюпы, мы не раз ссылались на концепцию С.Г. Бочарова. Речь шла в основном об интерпретации соответствий между предисловием и «Выстрелом». Теперь, отвлекаясь от этого конкретного вопроса, можно сопоставить наши соображения в целом с подходом С.Г. Бочарова. Он сделал акцент на статусе самого образа Белкина. Приведем пару характерных цитат: «Иван Петрович Белкин, «автор» повестей - это действительно колебание между призраком и лицом [1. С. 132], «Здесь сообщается информация об Иване Петровиче Белкине (биография, характер, портрет), дающая некоторую человеческую определенность, однако очень «некоторую», очень неопределенную. Разгадать художественную проблему Белкина и значит, очевидно, установить эту меру определенности - или меру неопределенности - образа Белкина. Но композиционные приемы предисловия специально направлены на то, чтобы сделать эту задачу трудноразрешимой и любую определенность - сомнительной» [1. С. 140].
Не отрицая сказанного С.Г. Бочаровым, мы полагаем, что проблема неопределенности все же не сводится к собственно образу Белкина, а функция композиционных приемов предисловия в этом отношении существенно шире. Как показано выше, такая неопределенность проявляет себя и в аспектах, с самим Белкиным напрямую никак не связанными. Например, это касается путаницы с датами, мотивами неполноценности, отсутствия, отрицания и т.д. В большинстве приведенных выше примеров этого рода Белкин не фигурирует вообще. Неопределенность приобретает онтологический статус и затрагивает самые основы мира «Повестей»Мы в данной работе сконцентрировались на особенностях Предисловия. Между тем, неопределенность имеет в «Повестях» и другие проявления. Например, «Повествующее "я" в пяти белкинских текстах не обладает самоидентичностью. Иначе говоря, каждый раз оно может относиться к разным субъектам, притом даже в пределах одной повести» [16. С. 87].. Поэтому блестящий анализ С.Г. Бочарова в основном затрагивает хоть и важный аспект неопределенности, свойственной этому миру (и предисловию особенно), но далеко не исчерпывает этот аспект. Более того, неопределенность, захватывая и свойства Белкина как фиктивного автора (и одновременно персонажа) с одной стороны, и свойства мира произведения в целом, с другой (иконическим образом они воспроизводятся в свойствах текста предисловия), устанавливает соответствие между одним и другим, тем самым утверждая свою универсальность.
Более того, свойство неопределенности захватывает и самого «издателя» А.П. Ранее, В. Шмид писал о нарочитой некомпетентности этого «издателя» и создании с его помощью атмосферы абсурда [17. С. 90]. (К этому можно прибавить еще наблюдения, сделанные нами во 2-м разделе выше.) Это препятствует отождествлению с реальным автором и даже не позволяет считать А.П. его иронической маской, о чем справедливо пишет В. Шмид (там же). Однако, в отличие В. Шмида, мы полагаем,
что все же здесь абсурдность, связанная с «издателем» А.П., не разрушает связь с реальным автором полностью (иначе зачем бы Пушкин вставил свои реальные инициалы?), а скорее ее делает ее нарочито неопределенной. Именно невозможность как отождествления, так и полного отрицания такой связи становится источником художественного смысла.
М. Дрозда справедливо указывает на «неопределенность "авторства" отдельных высказываний, смешение повествовательных субъектов» [5. С. 264] (правда, применительно, к примеру из «Станционного смотрителя»). Что же касается предисловия, здесь он не вполне последователен, когда пишет: «"издателю" явно принадлежит предисловие (содержащее письмо соседа Белкина) и эпиграфы, предпосланные циклу в целом и отдельным повестям» [5. С. 264]. Критическое замечание В. Шмида «Столь умеренно компетентному издателю едва ли можно было бы приписать и набор многозначных эпиграфов» [17. С. 90] представляется нам верным. Однако мы хотим подчеркнуть более фундаментальное обстоятельство: дело не только в недостаточной компетентности издателя, но и в самой противоречивости такой фигуры, что вообще подрывает ее онтологический статус - то ли А.П. существует, то ли нет, а если все-таки существует, то неясно в каком качестве. Автор, издатель и персонаж слились здесь в нерасторжимое единство, причем реальное и фиктивное в нем неразделимы.
Заключение
Если рассматривать каждую из повестей Белкина по отдельности, то в них обнаруживается тщательное и внутренне связное, самосогласованное повествование. Степень его связности такова, что это позволяет автору опускать ряд сюжетных звеньев. Они восстанавливаются (реконструируются) согласно общей логике сюжета и ряду деталей, которые не выпячиваются автором и рассчитаны на внимательного и сообразительного читателя (пример - возможность восстановления внутренней хронологии «Выстрела» [13. С. 409]). Восстановление (даже предположительное) деталей, не данных в тексте эксплицитно, возможно исключительно при условии полной последовательности и непротиворечивости цепочки событий, которая предполагается текстомКрайним выражением таких общих особенностей поэтики Пушкина является «скрытый сюжет» [см., напр., 12]..
Однако, как мы видим, в «Повестях Белкина» противоречия присутствуют, просто они проявляют себя на ином структурном уровне, чем сюжет той или иной конкретной повести. Так, чрезвычайно противоречивым является статус рассказчика. Тем самым, в «Повестях Белкина» действуют два противоположных и взаимно дополнительных структурных принципа. Сюжету каждой из повестей свойствена полная последовательность и внутренняя согласованность. Статусу же рассказчика, как это вытекает из Предисловия, свойствена полная противоречивость. Ее функция - подчеркнуть сделанность, литературный характер произведения, бросить вызов реализму.
Одним из характерных свойств «Повестей Белкина», существенно усложняющих ее структуру, является целая цепочка рассказчиков: реальный автор А.С. Пушкин - издатель А.П. - ненарадовский помещик - Белкин - информант повести. Мало того, что в «Повестях» присутствует такая многослойность, - оказывается, что еще и каждый слой (по крайней мере в том, что касается «Выстрела», с учетом соотнесения с Предисловием) обладает не вполне ясным статусом. Причем цепочка устроена таким образом, что увеличение достоверности в одном звене тут же подрывает ее в каком-то другомНапример, бытовые сведения о подробностях жизни рассказчика в «Выстреле» приобретают двусмысленный статус при сопоставлении с предисловием.. Такой подрыв статуса стал возможен исключительно благодаря предисловию «От издателя».
Как известно, прозе Пушкина присуща высокая степень диалектичности, что иногда сказывается и на модальности изображаемых событий, которая перестает быть однозначной. Например, в «Пиковой даме» существует равновесие между возможностью реалистического объяснения ряда событий и фантастикой. Колебания статуса рассказчиков в "Повестях Белкина" можно считать другим примером неоднозначности в способе воплощения художественного мира.
Рассмотренные в данной работе свойства предисловия могут считаться прообразом соответствующих свойств прозы ХХ в.
Список источников и литературы
1. Бочаров С. Г. Поэтика Пушкина. Очерки. М.: Наука, 1974.
2. Виноградов В. В. Стиль Пушкина. М.: ОГИЗ. 1941.
3. Дебрецени П. Блудная дочь. Анализ художественной прозы Пушкина. Спб., 1996.
4. Долинин А. А. Истинная жизнь писателя Сирина. Спб, 2004.
5. Дрозда М. Нарративные маски в "Повестях Белкина". Wiener Slawisticher Almanach. 1981. Bd. 8. S. 261-268.
6. Елиферова М.В. «Повести Белкина» в контексте раннего восприятия Шекспира в России: 1790-1830: дис. ... канд. филол. наук М., 2007.