Возвращаясь к вопросу о протестной активности, необходимо рассмотреть исследования в данной области. Согласно исследованиям А.В. Соколова, проведённым в 2013 году, ещё до присоединения Севастополя к РФ, города Москва и Санкт-Петербург находились в категории с высоким уровнем протестного движения [11]. Согласно исследованиям И.А. Халий и К.В. Подъячева, город Севастополь в данный промежуток времени также характеризовался как субъект с высоким уровнем протестного движения [12].
Взаимосвязь протестной активности и партисипативных технологий важно рассмотреть в разрезе исследований последних лет, здесь важное место занимает «Рейтинг протестной активности российских регионов» «Рейтинг протестной активности российских регионов» Tumanyan Garnik Vaginakovich, Master Student, National Research Tomsk State University (59, St. Sovetskaya, Tomsk, 634029, Russian Federation]., составляемый Институтом региональной экспертизы. В данном рейтинге существует четыре группы регионов по уровню протестной активности: регионы «Красной зоны»; регионы «Оранжевой зоны»; регионы «Жёлтой зоны»; регионы «Зелёной зоны». Рассматриваемые нами субъекты Федерации стабильно находятся в одних и тех же группах регионов, город Москва в составе регионов «Красной зоны», город Санкт-Петербург в составе регионов «Оранжевой зоны» и город Севастополь в составе регионов «Жёлтой зоны» соответственно. Данное исследование показывает серьёзную дифференциацию по уровню протестного движения в городах федерального значения. При сопоставлении данного рейтинга с таблицей, полученной в ходе исследования, можно подтвердить гипотезу о том, что пар- тисипативные механизмы государственного управления вводятся по мере необходимости, в ответ на протестное движение, так как решения (вплоть до провальных), принятые с использованием данных технологий уменьшают уровень недовольства акторов. То есть в городах федерального значения партисипативное управление реализуется исходя из уровня протестно- сти акторов (чем больше протестное движение, тем больше механизмов со-управления).
Использование партисипативных технологий в деятельности органов власти способно повышать культуру гражданского вовлечения в принятие решений и их народное одобрение. Социетальные трансформации, происходящие в постиндустриальном российском обществе, приводят к созданию новых управленческих моделей и популяризации методов прямой и консультативной демократии. Необходимо понимать, что институциональная разность регионов требует индивидуального подхода к построению государственной политики народного участия, но всё же необходимо иметь федеральный контроль над данными процессами, которые могут игнорироваться региональными властями и увеличивать социально-политический и институциональный разрыв между регионами.
Разность использования партисипативных практик доказывается благодаря проведённому в статье исследованию; даже такая небольшая группа субъектов Федерации, как города федерального значения, имеют серьёзные разрывы между собой в плане наличия механизмов вовлечения акторов в процессы со-управления, а также в проблемное поле входят сами используемые партисипативные практики по причине их несоответствия или разногласий с концепцией партисипативного управления. Проведённое исследование выдвигает гипотезу о том, что партисипативные технологии государственного управления вводятся законодательными органами власти на территориях городов федерального значения по мере необходимости, в ответ на протестное движение. Чем выше уровень протестности, тем сильнее партисипативная культура в городах федерального значения.
партисипативный управление протестность власть
Литература
1. Martynova S. Modern Russian society in the context of anthroposocietal approach // Annals of Anthropological Practice. 2018. №42. P. 19-28.
2. Мартынова С.Э. Рациональность актора постиндустриального общества: истоки и следствия для конструирования социальных технологий управления // Вестник Московского государственного областного университета. Серия: Философские науки. 2018 №3. С. 67-77.
3. Мартынова С.Э. «Сервисная» модель муниципального управления в социологической интерпретации. СПб.: Социально-гуманитарное знание, 2015. 348 с.
4. Потехин В.А. Развитие взаимодействия государства и гражданского общества как условие модернизации управленческой деятельности // Власть. 2010. № 8. С. 59-64.
5. Шатилов А.Б. Электорально-политическая активность в российских регионах в период 20132017 годов: стабильность и/или инновационное развитие // Гуманитарные науки. Вестник Финансового университета. 2017. №6. С. 81-87.
6. Welch E.W. The Rise of Participative Technologies in Government. Transformational Government Through eGov Practice: Socio-Economic, Cultural, and Technological Issues // Emerald Group Publishing Limited. 2012. №1. Р. 347-367.
7. Tai K., Porumbescu G., Shon J. Can e-participation stimulate offline citizen participation: an empirical test with practical implications//Public Management Review. 2020. №2. P. 278-296.
8. Cordella A., Iannacci F. Information systems in the public sector: The e-government enactment frame- work//The Journal of Strategic Information Systems. 2010. №1. Р. 52-66.
9. Offe C. Referendum vs. Institutionalized Deliberation: What Democratic Theorists Can Learn from the 2016 Brexit Decision // Daedalus. 2017. №3. P. 14-27.
10. Martynova S.E., Evarovich S.A. Participative HR-Technologies in the Governance of the Russian Regions // Space and culture, India. 2018. №4. P. 36-47.
11. Соколов А.В. Динамика протестной активности в субъектах Российской Федерации // Известия Алтайского государственного университета. 2013. №2. С.262-267.
12. Халий И.А., Подъячёв К.В. Крым и Севастополь - регулярные трансформации или устойчивое постоянство? // Россия реформирующаяся. 2016. №14. С. 254-281.
13. Tumanyan Garnik Vaginakovich, Master Student, National Research Tomsk State University (59, St. Sovetskaya, Tomsk, 634029, Russian Federation].