Статья 6 этого закона в декабре 1995 г. была дополнена частью второй:
На государственные органы, органы местного самоуправления, учреждения, предприятия и их объединения, общественные объединения, на должностных лиц, государственных служащих, действия (решения) которых обжалуются гражданином, возлагается процессуальная обязанность документально доказать законность обжалуемых действий (решений); гражданин освобождается от обязанности доказывать незаконность обжалуемых действий (решений), но обязан доказать факт нарушения своих прав и свобод. (Sobraniye zakonodatel'stva 1995)
Нельзя сказать, что многие предприниматели и граждане воспользовались правовыми возможностями, открывшимися благодаря этому нормативному акту. Область его применения была достаточно узкой. Тем не менее, в противостоянии произволу лиц, злоупотребляющих своими полномочиями, он сыграл важную роль: никто из чиновников в зале суда не испытывал эмоциональный комфорт. Демагогические речи о задачах государственной важности, привычные для слуха советского гражданина, были явно неуместны: закон требовал документально доказать правомерность принятых решений и действий. Ссылки на устные приказы и высказанные мнения вышестоящих инстанций не принимались. Цена произвольных решений для многих чиновников стала непомерно высока. Можно было потерять должность.
Предприниматель в образе сутяжника и преступника
Вокруг строптивого предпринимателя создалась зона, где вести себя представителям власти следовало особо осторожно. Как юрист, я эту зону мог бы определить просто: правопорядок. В действительности, стиль отношений, где поведение участников подчинено закону и возможность юридической ответственности за собственные поступки воспринимается во вполне реальной перспективе, многими не принимался. Часто приходилось слышать такие слова, произнесенные с интонацией разочарованного человека: «ну зачем же вы так, пришли бы ко мне сразу спокойно обсудить вопрос».
В.А. Захарченко обрел славу сутяжника, что, впрочем, его самого устраивало. Он придерживался принципа: где вступаешь в официальные отношения, надо держать себя официально. В здание областного УВД он никогда не приходил один. Всегда с адвокатом. После того, как руководитель отдела, пригласивший по телефону зайти к нему в кабинет, не стал с нами беседовать, сославшись на какой-то пустяк, я заметил, что, похоже, стал помехой беседе Захарченко с этим должностным лицом. Ответ был: «Именно поэтому я вас и попросил меня сопроводить».
В суде обжаловались действия председателя Арбитражного суда Самарской области, который издал приказ, регламентирующий проход в здание суда и препятствующий принципу гласности судебного разбирательства. Была обжалована практика вызова граждан в УВД Самарской области для дачи объяснений посредством типографски напечатанных бланков повесток со ссылкой на уголовную ответственность за отказ от дачи показаний. Поскольку закон «О милиции» не предусматривал ограждение территории в связи с приемом высшего должностного лица (обычно члена правительства или известного политического деятеля), до руководства УВД области доводилось требование предпринимателя прекратить практику оцеплений и ограничения доступа граждан к торговым предприятиям, расположенным в центре города. Встреча руководителей высокого ранга не может быть квалифицирована ни как стихийное бедствие, ни как операция по пресечению преступления.
Общественность следила за всеми этими инициативами как за веселой игрой. Сами сотрудники милиции и ФСБ, у многих из которых карьерный рост завершался работой в качестве охранника у частного предпринимателя, за редким исключением относились к известному в городе бизнесмену с уважением.
Примечателен один факт. В.А. Захарченко задержали и поместили в ИВС (изолятор временного содержания). Поскольку все следственные действия должны быть проведены в присутствии адвоката, за мной был прислан автомобиль, в котором помимо водителя находились следователь и сотрудник милиции, возглавлявший оперативную группу. Мне запомнился их разговор. Не скрывая радости, они воспринимали задержание бизнесмена как большую удачу и начало интересной работы. Обычно в такого рода разговорах употребляют эмоциональные выражения: «зарвался», «охамел», «любая наглость имеет пределы» и т.п. Далее в течении месяца последовала цепь допросов и иных следственных действий.
Следователь оказался достаточно грамотным юристом, одним из лучших в УВД. Во время одного из допросов он замечает цепочку из дешевого светлого металла на шее В.А. Захарченко. И просит ее показать. Тот открывает ворот рубахи и демонстрирует алюминиевую плоскую пластинку - «смертник», т.е. армейский жетон с выбитым идентификационным номером и группой крови своего владельца. В свою очередь следователь расстегивает свой китель, рубашку и вынимает такой же «смертник» со своей шеи. Выясняется, что они оба находились в зоне Нагорного Карабаха в период военных действий между Азербайджаном и Арменией в 19901992 гг. в составе российских миротворческих войск. К изумлению обоих, они уточняли друг у друга имена населенных пунктов и фамилии известных им командиров.
Это стало важным моментом в уголовном деле. Мифологический образ преступника, которому соответствовал обвиняемый, растворился в ходе непосредственного общения. Состав хулиганства в действиях В.А. Захарченко исключался вполне понятной мотивацией, в которой не было пренебрежения к общепринятым нормам, но было отчетливое личное отношение к представителям истца - сотрудникам службы безопасности «Инкомбанка». Но чтобы это обстоятельство повлекло правовые последствия - прекращение уголовного дела или его переквалификацию с предъявлением обвинения в нанесении легких телесных повреждений - необходима была способность к непредвзятому взгляду на инкриминируемое событие. Этому взгляду мешало стереотипное представление обывателей о «новом русском», который, коль скоро может все купить, не считается с законом. Классовые предрассудки мешали точному исполнению закона и эффективной правовой защите.
Заключение: право тоже нуждается в защите
В современной политологической литературе высказано довольно много суждений относительно того, почему утверждение принципов правового государства проходило так болезненно, а в последующем, в начале нового века, и вовсе затормозилось (Shchipkov 2020: 97). Внятные принципы права были подменены совершенно иными, отличными от конституционализма, идеями «суверенной демократии», «диктатуры закона», «вертикали власти» и прочими наспех заимствованными у публицистов идеологемами. Подчас в самой постановке вопроса, - например, о столкновении западных ценностей с восточной культурой (Karaganov, Barabanov & Borodachev, 2012: 12), трудностях заимствования европейских стандартов правосудия и т.п., - уже содержится образ правовой реальности и, соответственно, некая теоретическая канва предполагаемого ответа. Право иногда интерпретируется как чужеродное в культурном пространстве России явление (Шевцов). Соборная и вечевая государственность, определившая историческое своеобразие России, в праве не нуждается (IL'in & Akhiyezer 1997: 317).
Мой опыт свидетельствует об обратном. Вряд ли тот, у кого отбирают бизнес и распускают объединенный общим интересом трудовой коллектив, обращается в своих мыслях к идеям эпохи Просвещения или нормам чужой культуры. Требование уважения достоинства и законных интересов с его стороны более чем естественно. Боль, причиняемая пытками, без каких-либо аргументов сама заставляет жертву стать сторонником конституционного положения о ее недопустимости. Правовой опыт никогда не приходит извне. Как юридическая конструкция справедливости, право всегда понятно в своей материальной основе.
Стало быть, теоретическая сложность состоит в том, чтобы правильно сформулировать неопределенность, подлежащую прояснению. В настоящем случае нас заботит вопрос о том, в силу каких обстоятельств огромный потенциал, заключенный в нормативной базе, правовой идеологии и политической решимости на осуществление правовой и административной реформы, дал такой ничтожный результат. Разочарование девяностыми стало общим местом в политических заявлениях российского руководства и политических деятелей в новом столетии. В.В. Путин (тогда председатель Правительства России) так отозвался о том времени в газетной статье 2012 г.: «В [19] 90-е годы под флагом воцарения демократии мы получили не современное государство, а подковерную борьбу кланов и множество полуфеодальных кормлений. Не новое качество жизни, а огромные социальные издержки. Не справедливое и свободное общество, а произвол самоназначенных «элит», откровенно пренебрегавших интересами простых людей. Все это «отравило» переход России к демократии и рыночной экономике - устойчивым недоверием большой части населения к самим этим понятиям, нежеланием участвовать в общественной жизни» (Putin 2012).
Неустойчивость российского государства, которое само определило в Конституции право как принцип собственного существования, - вот та проблема, которая нуждается в раскрытии. Обращаясь к объяснительной модели, где понятие конфликта правовых культур играет ключевую роль в исследовании сложностей построения правового государства, теория права упускает из вида важное обстоятельство: никакой политический прессинг, навязывание юридических норм и, тем более, принципов невозможны лишь в силу предпочтений какой-либо одной стороны по причине диалогического характера любого социального взаимодействия. Сила противника - это инобытие собственной слабости и несостоятельности. Поэтому так называемый кризис российской государственности следует понимать не в плане противоборства Запад-Россия, коммунисты-демократы, административный аппарат - гражданское общество, а в аспекте собственного развития правовой культуры, понимаемой прежде всего как освоение обществом, частными лицами и государственными учреждениями правовых средств для достижения целей.
Государство всегда трактуется как организация власти. В этом качестве право и государство выступают разными сторонами диалектического противоречия: право ограничивает власть, и каждая из сторон предполагает другую. Ошибочное представление о том, что власть, преступающая собственное право, остается государственной, типичное для обыденного сознания, не должно остаться без внимания теории права. Нелегитимные решения также противоположны государству, как и не-право во всем своем объеме.
Политическая ошибка радикального крыла российских правозащитников, упустивших в начале 1990-х момент для переосмысления собственного диссидентства, состояла в том, что объектом своей критики они выбрали советскую государственность как нечто в своей репрессивной сущности чуждое российскому обществу и неприемлемое для него. Между тем, государственность представляет собой совокупность институциональных условий реализации права в той его форме, которая была освоена и стала собственным опытом. И если государство предстает в своей исторической непосредственности как «советская власть», то есть как государство идеологическое и партийное, это означает лишь то, что эффективная защита гражданам может быть оказана лишь партийным функционером и легитимирована соответствующими идеологическими клише (Permyakov 2018: 9498). Государство с его аппаратом были «советскими» в той мере, в какой «советским» было правосознание общества, включая наиболее яростных политических диссидентов.
Поэтому пренебрежительное отношение к государству, что весьма характерно для российского правосознания (Mamut 1998: 91), послужило той причиной, которая ослабила конституционный потенциал реформы 1990-х. О защите государства было принято говорить лишь в плане его международных отношений, т.е. как о внешней безопасности, что отвлекало от осмысления утраты государственности при сохранении ее знаковых атрибутов. Необходимо было в практической деятельности осваивать новые возможности правового общения, иначе говоря, придать политический смысл правовой защите тех, кто в ней нуждался. Именно в этом процессе и происходит обновление государственности: чиновник из распорядителя с властными полномочиями становился вовлеченным в правовой дискурс участником правовых процедур и лишь в рамках законности был вправе претендовать на представительство интересов государства.
Ставшее хрестоматийным мнение о том, что природа государства заключена в его монополии на насилие, совершенно исключает взгляд на происхождение, точнее, воспроизводство государственности из повседневной практики защиты права. В контексте веберовского и марксистского понимания государства положение статьи 18 Конституции России действительно звучит диссонансом, объяснение которого может быть лишь посредством указания на некритичное заимствование европейского правового опыта. Однако борьба за право, которую российское общество наблюдало неоднократно на примере Владимира Гусинского и его телекомпании НТВ, судьбы