Для Хемингуэя русская литература стала «целым новым миром» (с. 134). По его собственному признанию, он опирался на художественные находки русских писателей, которые для него были совершенно очевидны. Он ценил скрупулезное описание «дорог и пейзажей» у Тургенева, поражался точности картины «боев» у Толстого, восхищался «простотой» повествования у Чехова, удивлялся правдивости «фантасмагории» Гоголя. С его точки зрения, Достоевский писал «невероятно плохо» (с. 139), но при этом его более всего занимала мысль о том, каким образом Достоевский мог «вызывать такие сильные чувства» (с. 139). Хемингуэй винил самого себя как читателя за то, что текст Достоевского оказался для него недоступен, он его так и не расшифровал. Застряв в горах Шрунса, он не смог заставить себя перечитать роман «Преступление и наказание».
Английские, французские, американские авторы не выдерживали сравнения с русскими писателями. «Сперва были русские писатели, потом все остальные. Но долго были только русские» (с. 134). После текстов Чехова рассказы К. Мэнсфилд казались «манерными», после
«Севастопольских рассказов» описание войны у С. Крейна было «фантазией больного мальчика», а «Пармская обитель» Стендаля, кроме нескольких страниц, оказалась «скучной» (с. 133). Интересна табель о писательских рангах, которую Хемингуэй выстроил для себя. В одном из писем он заметил, что, решив в Париже стать писателем, он начал соревнование именно с русскими авторами. Первым, по его признанию, он обошел Тургенева (хотя в письме к А. Маклишу он назвал Тургенева своим любимым писателем), затем Чехова, потом Гоголя, но с Толстым, по его признанию, начать схватку он сможет только тогда, когда станет либо гением, либо сумасшедшим.
Столь высокая оценка русской литературы и такое честное признание об ученичестве у русских мастеров было скорее уникальным, чем обычным явлением в писательской среде Парижа 20-х годов прошлого века. Э. Паунд пафосно рассуждал о русской литературе, но, в конце концов, признался Хемингуэю, что «никого из русских не читал» (с. 135). С. Фицджеральду, который переживал об отсутствии военного опыта, Хемингуэй рекомендовал читать «Севастопольские рассказы» Толстого, но тот так и не последовал совету. Русская литература в то время была явлением модным, но инородным, и утверждать, что тогда она оказала невероятно мощное влияние на европейскую и американскую литературу, будет, на мой взгляд, большим преувеличением.
Кроме ежедневной писательской работы, была просто жизнь, и Хемингуэй полагал, что без накопления опыта писатель не сможет ничего. Писатель приживался, притирался к Парижу, а Париж открывался ему. Бедность не признавалась вообще: «Мы считали себя людьми высокого полета, а те, на кого мы смотрели свысока и кому справедливо не доверяли, были богаты» (с. 63). Прогулки по Парижу, разъезды по Европе в качестве корреспондента, знакомство с парижской богемой, катание на лыжах в горах, поездка в Памплону на бой быков, чтение книг русских авторов -- все это укладывалось в непременное правило писательского труда, которое сформулировал для себя Хемингуэй. Он годами воспитывал в себе серьезное и ответственное отношение к слову и стремился всегда следовать этому правилу, потому что литература, по его мнению, не переносит полумер и несправедливости. «И в этой же комнате я приучил себя, закончив работу, не думать о том, что пишу, покуда не сяду завтра за продолжение. Так мое подсознание будет работать над этим, а я тем временем, надеюсь, смогу слушать других людей, и все замечать, и что-то новое узнавать, надеюсь, и я читал, чтобы не думать о своей работе, чтобы на другой день не оказаться перед ней бессильным» (с. 39-40).
С детства в Мичигане Хемингуэй увлекался рыбной ловлей, но в Париже только наблюдал за рыбаками. «Авторы путевых заметок писали о рыболовах на Сене так, как будто они сумасшедшие и ничего не ловят, но это была серьезная и добычливая рыбалка. Большинство рыболовов были люди с маленькой пенсией, еще не знавшие, что ее совсем съест инфляция, или заядлые любители, посвящавшие этому выходные или половинные выходные. <...> И я всегда радовался тому, что есть люди, которые ловят серьезно и основательно и приносят хотя бы несколько рыб в семью для жарки» (с. 59). В этом маленьком отрывке есть фиксация рыбалки как страстного увлечения и почти сакральное отношение к рыбе как еде.
Зимой он сбегал из стылого, сырого, ветреного Парижа в горы. В книге «Праздник, который всегда с тобой» писал: «В Шрунсе не было ни лыжных подъемников, ни фуникулеров, зато сверху по долинам шли трелевочные и скотопрогонные дороги. Ты поднимался пешком с лыжами, а наверху, где начинался глубокий снег, взбирался на лыжах с прикрепленными к ним тюленьими шкурами» (с. 149-150).
Современный читатель совершенно иначе представляет себе катание на горных лыжах. Это утрамбованные ратраками трассы, подъемники, тренеры, прокатные пункты, кафе, рестораны и разноцветная веселая толпа. Все технологично и комфортно -- модное развлечение. Во времена Хемингуэя не было никаких билетов на ски-пасс, ярких костюмов, шлемов, перчаток и вертолетов горных патрулей. Только рюкзак за спиной, в котором зачастую были дрова, чтобы обогреться в хижине наверху. «Откуда ты хотел скатиться, туда ты должен был подняться и скатиться мог лишь столько раз, сколько взобраться на своих двоих. И ноги становились такими, какие не подведут при спуске» (с. 151).
Восхождение к горному приюту превращалось в целую экспедицию, которую долго и детально планировали, а ежедневный пеший подъем в горы готовили тщательно. «Утром после завтрака нагружались и шли вверх по дороге под яркими еще звездами, с лыжами на плече. У носильщиков лыжи были короткие, и несли они большой груз... никто не мог состязаться с носильщиками -- коренастыми угрюмыми крестьянами, которые говорили на диалекте долины Монтафон и поднимались в гору ровным шагом, как вьючные лошади, а наверху, у хижины Альпийского клуба. складывали свою ношу у каменной стены хижины, запрашивали больше денег, чем было договорено внизу, и, согласившись на компромисс, уносились вниз на своих коротких лыжах, как гномы» (с. 158-159).
С таким же вниманием к обыденным деталям он изображает поездку в Памплону, на бой быков, который ему виделся античной трагедией. Один раз в году тишайший в другое время городок превращался в пространство средневекового карнавала с танцующими на площадях людьми, с бегом разъяренных быков по главной улице. И вновь у современного читателя наблюдается разрушение стереотипа. Нынешняя Памплона стала модным туристическим местом, на бой быков в ней собирается до полумиллиона человек. Во времена Хемингуэя испанская Памплона была одним из многочисленных центров праздника урожая, на который съезжались крестьяне из окрестных деревень, чтобы продать излишки зерна, мяса, сыров, а заодно хорошо повеселиться и посмотреть на бой быков. Талант Хемингуэя превратил заурядный городишко в место паломничества, а коррида стала модной забавой.
Хемингуэй всегда возвращался в Париж. «Если тебе повезло, и ты в молодости жил в Париже, то, где бы ты ни был потом, он до конца дней твоих останется с тобой, потому что Париж это праздник, который всегда с тобой» (с. 7). Именно в Париже он сформировался как писатель, там нашел интеллектуальные, духовные источники для творчества. В этом городе его эмоции, тесно переплетенные с реальной, обыденной средой обитания -- улочками, кафе, студиями, музеями, садами, ипподромами, боксерскими рингами, Сеной, стали толчком для первых рассказов и романов. Париж был частью его молодости и счастья, о Париже он стал писать позже, вдали от него.
Список использованной литературы и электронных ресурсов
Вайль П. Гений места. -- М. : Колибри, 2008. -- 488 с. -- URL :
http://www.livelib.ru/author/173974-petr-vail (дата обращения: 21.02.2019).
Феномен повседневности в литературе ХХ века : моногр. / науч. ред. Т. Г. Струкова. -- Воронеж : Воронеж. гос. пед. ун-т, 2013. -- 208 с.
Хемингуэй Э. Праздник, который всегда с тобой. -- М. : Эксмо, 2016. -- 170 с.
Mellow J. R. Hemingway: A Life Without Consequences. -- New York : Houghton Mifflin, 1992.246 p.
References
Vajl' P. Genij mesta [Genius of Place]. Moscow, Colibri Publ., 2008, 488 p, URL : http://www.livelib.ru/author/173974-petr-vajl (Accessed: 21.02.2019). (In Russian)
Strukova T. G. (ed.) Fenomen povsednevnosti v literature HH veka [The Phenomenon of Everyday Life in the 20th Century Literature]. Voronezh, Voronezh Sate Pedagogical University Publ., 2013, 208 p. (In Russian)
Hemingway E. Prazdnik, kotoryj vsegda s toboj [A Moveable Feast]. Moscow, Eksmo Publ., 2016, 170 p. (In Russian)
Mellow J. R. Hemingway: A Life Without Consequences, New York, Houghton Mifflin Publ., 1992,246 p.