Теперь сопоставим проанализированную выше проповедь с другими проявлениями легитима- ционной идеологии в синхронном и диахронном аспектах. Начнём со сравнения с елизаветинской политической проповедью. Основными чертами елизаветинской проповеди мы считаем провиденциализм, мотив жертвенности, мотив чуда и божественного предначертания, риторика воплощения [2, с. 135]. Подобно проповедникам елизаветинского времени, Константин избегал вести речь о наследовании в юридических категориях. Показательно, что в его проповеди речь о наследнике Павле Петровиче заходила в последнюю очередь. Вместе с тем, важный для елизаветинской поры мотив династических прав на трон, представавший в виде мотива о божественном предначертании (Елизавета является законной наследницей как дочь Петра Iи Екатерины I, и именно поэтому она обладает и экстраординарными качествами), не был использован Константином.
Чрезвычайно важными для проповеди Константина были первые манифесты Екатерины, поскольку содержали важнейшие формулировки об угрозе со стороны Пруссии. Сравнивая проповедь Константина с «обстоятельным манифестом» Екатерины II от 13 июля 1762 г. (автором этого текста выступил, видимо, Г. Н. Теплов при деятельном участии Н. И. Панина), мы можем обнаружить сходства в следующих моментах: угрозу российской державе, признание вмешательства Провидения, мотив жертвенности Екатерины. Но был в манифесте и целый ряд положений, которые не нашли отражения в проповеди: упрёк Петру IIIв тирании, сформулированный на базе заимствований из римского права [6, с. 56], а также обещание реформ в системе государственного управления. Впрочем, в манифесте сложно выделить единое идейное ядро; стремясь как можно надёжнее подкрепить легитимность Екатерины II, его авторы использовали все доступные им стратегии обоснования, пусть даже некоторые из них вступали друг с другом в противоречие.
Наконец, сравнение проповеди Константина с легитимационными панегириками светских поэтов, позволяет выявить следующие сходства: признание прямого вмешательства божественного Провидения в воцарение Екатерины II, декларирование её особенных качеств как мудрой законодательницы, а также отождествление её с Елизаветой. Общей для этих панегириков была и трактовка внешнеполитического контекста переворота -- акцент на угрозе со стороны Фридриха II как главной причине падения Петра III. Примечательно, что многие из этих интеллектуальных ходов, видимо, связанные с более ранней традицией, оказались в самом скором времени упразднены зигзагами официального курса Екатерины II. Так, попытки М. В. Ломоносова развивать в своих одах уподобление новой императрицы Елизавете вскоре начали вызывать у Екатерины II раздражение [10, с. 24-25]. Ещё более показательная история с апелляциями к международному контексту. Проповедь, произнесённая игуменом Константином, равно как и ода А. П. Сумарокова, шли целиком в логике первого манифеста Екатерины и были полны ламентаций об умалении «российской славы» и о «трепрокля- том мире». Но уже через несколько недель «иконоборец» и «неистовый церкви Христовой раздира- тель» превратился в надёжного союзника России! Один из руководителей заговора, Н. И. Панин, возглавивший при Екатерине IIроссийскую дипломатию, сделал альянс с Пруссией основой российской внешней политики на ближайшее десятилетие. Любопытно, что зигзаг 1762 г. в отношении к Пруссии не укрылся от современников. Например, А. Т. Болотов в своих мемуарах отмечал факт изменения отношения к Пруссии и попытался как-то объяснить очевидное противоречие, ссылаясь на якобы обнаруженные у Петра IIIписьма прусского короля, «растрогавшие» Екатерину и убедившие её в том, что Фридрих II ей вовсе не враг [1, с. 452].
Легитимационные стратегии Екатерины II оказались весьма многообразны. Если в массиве ле- гитимационных текстов правомочность свержения Петра III доказывалась по преимуществу двумя способами (апелляцией к Провидению и дополнительной естественно-правовой аргументацией, презентующими свергнутого государя как тирана), то справедливость воцарения Екатерины II разъяснялась с помощью по меньшей мере пяти риторических стратегий. Среди них были и стратегии, относившиеся к инструментарию политического богословия (провиденциализм, мотив жертвенности, мотив уподобления Елизавете и Петру I, превознесение экстраординарных качеств императрицы), и вполне секулярные аргументы (отречение Петра III в её пользу, декларирование реформаторского курса). При этом почти не использовались юридические и династические претензии на трон, хотя в «обстоятельном манифесте» и намекал на то, что Екатерина и взаправду является «внучкой» Петра I, называя от имени императрицы покойного царя-реформатора «дедом» [10, с. 111]; так риторическое уподобление под пером авторов манифеста превратилось в конструирование «реальной» родственной связи. Такое многообразие стратегий легитимации явилось следствием организационной специфики смены власти: аргументы, использовавшиеся в обоснование воцарения Екатерины, подбирались «реактивно», в ситуации, когда необходимость вербовать новых сторонников заговора уже отсутствовала, а насущной задачей стало сохранение власти в руках Екатерины II. Следует согласиться с Р. Вро- оном: «Поскольку легитимность заключалась в божественном избрании, факт такого избрания становился явным лишь при успехе попытки захвата власти, а потому причинно-следственные отношения между ними конструировалась postfactum. По данной причине сам Бог и его суррогаты (обычно -- покойные монархи Петр Iи Елизавета, ныне обитавшие в раю) играли роли в драматических событиях, приведших к воцарению Екатерины» [13, p. 573].
Быть может, в таком случае политическое богословие и концепцию божественного вмешательства можно считать набором общих мест, автоматически оправдывавшим любую смену власти и маскировавшим реальный авторитет власти -- отношения с придворными и гвардейцами [8, с. 43]? Думается, подобное мнение существенно упрощает сложную интеллектуальную систему политического богословия. В истории екатерининского царствования имеется эпизод, позволяющий -- пусть и с оговорками -- оценить, как могли бы сторонники Петра IIIконтратаковать екатерининскую легитимацию переворота, используя ровно тот же язык провиденциализма. Когда свергнутый император «воскрес» в лице Е. И. Пугачёва, манифесты повстанцев не развивали особой властной идеологии, ограничиваясь констатацией законности «природного государя», чудом спасшегося от абстрактных заговорщиков. Однако 5 апреля 1774 г. Войсковая канцелярия яицких казаков отправила подполковнику И. Д. Симонову, руководившему защитниками крепости Яицкого городка и сохранявшему лояльность Екатерине II, «увещание». Этот чрезвычайно примечательный текст не только дублировал стандартную для пугачёвских манифестов формулу («всем уже небезызвестно, на каких основаниях Российское государство лишилось всемилостивейшего своего монарха от злодеев нашего вселюбез- ного отечества»), но и предлагало собственный взгляд на легитимность императрицы. Согласно этому документу, «государыня или, паче рещи, мужеубийца», вступила в заговор с Орловыми и объявила «ложные клеветы» на императора, обманув армию и лишив супруга престола: «Той же казни божией будете достойны, яко отступники и нарушители христианского закона, что изгнаша своего государя и вместо закона законныя блуднице служите. Разве вам видно, что его же хощет бог, того и избирает на царство, как и в древних родех учиняемо бывало, что помазанного на царство пророком израильского царя Саула всемогущий господь с престола низверг и вместо поятьДавыда, раба своего...» [4, с. 105]. Правда, в итоговый текст не вошли оскорбительные для Екатерины II высказывания о «мужеубийце» и «блуднице», заменённые на нейтральные формулировки «забыв страх и закон божий» и «приняв на себя несть какое беззаконие». Тем не менее, казачье «увещание» отчётливо показывает, что политическое богословие могло служить оправданием для бесконечного числа смен власти. Именно поэтому ссылка на вмешательство Провидения сама по себе не была достаточной для эффективного функционирования легитимационной идеологии; как показывает пример проповеди Константина, августинистский провиденциализм нужно было дополнять историческими сравнениями, уподоблениями и прямым восхвалением выдающихся качеств нового монарха.
Предпринятый нами анализ проповеди Константина (Борковского) позволяет сделать следующие выводы. Религиозная риторика (политическое богословие), использовавшаяся для обоснования переворота 1762 г., включала два основных режима. Первый их них можно охарактеризовать как ав- густинистский провиденциализм. Дурное царствование трактовалось не как нарушение своеобразного «договора» с подданными, а как Божье наказание: тиран -- кара, а его падение -- милость Бога, дарующего хорошего царя взамен дурного. Очевидная, казалось бы, чрезвычайность такого события, как переворот, оказывается растворённой в логике исторического фатализма. Этот взгляд являлся специфическим для церковной литературы и оставался фиксированной частью легитимационной теории, краеугольным камнем официальной идеологии монархии XVIII в. Использование августинизма было характерным для политического богословия от Феофана (Прокоповича) до эпохи Александра I и далее: оно оказывало мощное влияние на другие жанры общественной мысли.
Однако августинизм не позволял убедительно объяснить, почему царствовать должно конкретное лицо. Наделение этого лица качествами образцового монарха, оправдывающими воцарение, осуществлялось при помощи авторитетной топики, позволявшей привести эффектные сравнения с великими монархами древности и, наконец, с библейскими персонажами. Сравнение позволяло перейти к третьему элементу: прямому восхвалению нового монарха как человека необыкновенных, (по-лу)божественных качеств. В поиске сравнений, приписывании Екатерине II необыкновенных качеств, а также в трактовке внешнеполитического контекста проповедь Константина совпадала с рядом других панегириков, вышедших из-под пера светских авторов. Эти идеологические ходы образовывали подвижную часть легитимационной теории, культ монарха, конструировавшийся специфическими жанровыми средствами панегирика, проповеди, торжественной оды. Хотя жанровая форма этой идеологии оставалась одной и той же, её содержание менялось от случая к случаю, и случай Екатерины IIотличался от случая Елизаветы в смысле подбора сюжетов, исторических сравнений и приписываемых достоинств.
Использование политического языка антиабсолютистской теории и естественного права в «обстоятельном манифесте» Екатерины II стало важной новацией в истории общественной мысли XVIII столетия. Тем не менее, аргументы из арсенала политического богословия не просто оставались критически важными для властной конструкции Российской империи, но и специфическим образом взаимодействовали с вновь адаптируемыми глоссариями. Так, культ монарха, характерный для проповеди и панегирика, своеобразно взаимодействовал с дискурсом законности, а характерная «легис- ломания» екатерининской эпохи с характерной «убеждённостью в особой силе закона и регулярного государства или благоучреждённой монархии» [9, с. 241] шла рука об руку с культом «премудрой» императрицы. Добавлялись новые политические глоссарии, но старые никуда не исчезали, сохраняя своё влияние или образуя концептуальные «амальгамы»; ярким примером этого является беспрецедентное использование идеологического ресурса политического богословия для обоснования реформы местного самоуправления, предпринятой Екатериной II в 1770-е гг. [5]. Проповедь Константина развивала риторические ходы елизаветинской легитимационной проповеди и одновременно была первой среди текстов екатерининского политического богословия, представленного позднее такими мастерами ораторского искусства, как Платон (Левшин), Иннокентий (Нечаев) или Гавриил (Петров).
СПИСОК ИСТОЧНИКОВ И ЛИТЕРАТУРЫ
1. Болотов А. Т. Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанныя самим им для своих потомков. 17381793. СПб.: Печатня В. Головина, 1871. Т. II. 1120 с.
2. Бугров К. Д. «Политическое богословие» елизаветинской эры: легитимация власти Елизаветы Петровны в придворной проповеди 1740-х -- 1750-х гг. // Вестн. Том. гос. ун-та. 2018. № 436. С. 131-138.
3. Гуковский Г. А. Очерки по истории русской литературы XVIIIвека. Дворянская фронда в литературе 1750-х -- 1760-х годов. М.; Л.: Изд-во Академии наук, 1936. 236 с.
4. Документы ставки Е. И. Пугачёва, повстанческих властей и учреждений. 1773-1774 гг. М.: Наука, 1975. 522 с.
5. Зернова А. И. «Власть без доверия нации -- ничто». Губернская реформа Екатерины II в проповедях на открытие наместничеств // Россия XXI. 2013. № 4. С. 136-159.
6. КиселёвМ. А. Обстоятельный Манифест о восшествии Екатерины II на престол 1762 г.: авторство и идейные источники // Современная научная мысль. 2018. № 5. С. 48-64.
7. Кислова Е. И. Издание придворных проповедей в 1740-е годы // XVIII век. Сб. 26. Старое и новое в русском литературном сознании XVIII века. СПб.: Наука, 2011. С. 52-72.
8. Клейн И. Похвала властителю: панегирическая поэзия и русский абсолютизм // Словене. 2015. № 2. С. 36-71.
9. Марасинова Е. Н. «Закон» и «гражданин» в России второй половины XVIII века: очерки истории общественного сознания. М.: НЛО, 2017. 508 с.
10. Проскурина В. Мифы империи. Литература и власть в эпоху Екатерины II. М.: НЛО, 2006. 322 с.
11. Слово торжественное о всерадостнейшем и вожделеннейшем на самодержавный всероссийский престол вступлении Ея СвященнейшагоИмператорскаго Величества, Благочествиейшия Государыни Императрицы Екатерины Вторыя Самодержицы Всероссийския, славу премилосердомугосподеви за толикую его на Россию изобильную милость, воздающее. М: При университете, 1762. 10 с.
12. Sashalmi E.God-Guided Contract and Scriptural Sovereignty: The Muscovite Perspective of Pravda VoliMonarshej v OpredeleniiNaslednikaDerzhavySvoej. Specimina Nova Pars Prima SectioMediaevalis. Pecs: PecsiTudomanyegyetem, 2009. P. 139-150.
13. Vroon R.Poetry Speaks to Power: Panegyric Responses to Peter III, Catherine II and the Coup d'Etat of 1762. Russian Literature. 2014. LXXV. P. 563-590. DOI: http://dx.doi.org/10.1016/i.ruslit.2014.05.025
14. Whittacker C.Russian Monarchy: Eighteenth Century Rulers and Writers in Political Dialoue/ C. Whittacker. DeKalb: University of Northern Illinois Press, 2003. 320 p.
REFERENCES
1. Bolotov A. T.Zhizn' iprikljuchenijaAndrejaBolotova, opisannyjasamimimdljasvoihpotomkov. 1738-1793 [Life and adventures of AndreyBolotov described by himself for his descendants]. Saint Petersburg, Print. House of V. Golovin, 1871, vol. 2, 1120 p. (In Russian).
2. Bugrov K. D.“Politicheskoebogoslovie” elizavetinskojjery: legitimacijavlastiElizavetyPetrovny v pridvornojpropovedi 1740-h -- 1750-h gg. [“Political theology” in Elizaveta's Age: Legitimation of Elizaveta Petrovna's power in court sermons of the 1740s-1750s]. VestnikTomskogogosudarstvennogouniversiteta [Bulletin of Tomsk State University], 2018, no. 436, pp. 131-138. (In Russian).
3. Gukovskij G. A.Ocherkipoistoriirusskojliteratury XVIII veka. Dvoijanskajafronda v literature 1750-h -- 1760-h godov [Essays in history of Russian literature of 18th century. The gentry Fronde in the literarture of 1750es- 1760es]. Moscow, Leningrad, “Akademy of Sciences” Publ., 1936, 236 p. (In Russian).
4. Dokumentystavki E. I. Pugacheva, povstancheskihvlastejiuchrezhdenij. 1773-1774 gg. [Documents of E. I. Pugachev's command, the rebels' powers and institutions, 1773-1774]. Moscow, “Nauka” Publ., 1975, 522 p. (In Russian).
5. Zernova A. I.“Vlast' bezdoverijanacii -- nichto”. GubernskajareformaEkateriny II v propovedjahnaotkrytienamestnichestv [“Power without the trust of a nationa is nothing”. The governorate reform of Catherine II in the sermons for opening the governorates]. Rossija XXI [Russia XXI], 2013, no. 4, pp. 136-159. (In Russian).
6. Kiselev M. A.Obstojatel'nyj Manifest o vosshestviiEkateriny II naprestol 1762 g.: avtorstvoiidejnyeistochniki [Detailed Manifesto of Catherine II's ascension of 1762: authorship and intellectual sources]. Sovremennajanauchnajamysl' [Present-day scientific thought], 2018, no. 5, pp. 48-64. (In Russian).
7. Kislova E. I.Izdaniepridvornyhpropovedej v 1740-e gody [Publication of court sermons in 1740es], XVIII vek. Sbornik 26. Staroeinovoe v russkomliteraturnomsoznanii XVIII veka [18th century. Collection 26. Old and new in Russian literary tought of 18th century]. Saint Petersburg, “Nauka” Publ., 2011, pp. 52-72. (In Russian).
8. Klejn I.Pohvalavlastitelju: panegiricheskajapojezijairusskijabsoljutizm [Praising the Ruler: Panegyrical Poetry and Russian Absolutism]. Slovene, 2015, no. 2, pp. 36-71. (In Russian).
9. Marasinova E. N.“Zakon” i “grazhdanin” v Rossiivtorojpoloviny XVIII veka: ocherkiistoriiobshhestvennogosoznanija [“Law” and “citizen” in Russia in the second half of 18th century: essays in history of public thought]. Moscow, “NLO” Publ., 2017, 508 p. (In Russian).
10. Proskurina V.Mifyimperii. Literaturaivlast' v jepohuEkateriny II [Myths of empire. Literature and power in the age of Catherine II]. Moscow, “NLO” Publ., 2006, 322 p. (In Russian).
11. Slovotorzhestvennoe o vseradostnejshemivozhdelennejshemnasamoderzhavnyjvserossijskijprestolvstupleniiEjaSvjashhennejshagoImperatorskagoVelichestva, BlagochestviejshijaGosudaryniImperatricyEkaterinyVtoryjaSamoderzhicyVserossijskija, slavupremiloserdomugospodevizatolikuju ego naRossijuizobil'nujumilost', vozdajushhee, v bol'shomUspenskomsoboreMoskovskagoDanilovskagomonastyrjaigumenomKonstantinom. 1762 goda, ijulja 10 dnja v den' vospominanijaTureckojakcii. Moscow, “Priuniversitete” Publ., 1762, 10 p. (In Russian).
12. Sashalmi E.God-Guided Contract and Scriptural Sovereignty: The Muscovite Perspective of Pravda VoliMonarshej v OpredeleniiNaslednikaDerzhavySvoej. Specimina Nova Pars Prima SectioMediaevalis. Pecs, PecsiTudomanyegyetem, 2009, pp. 139-150.
13. Vroon R.Poetry Speaks to Power: Panegyric Responses to Peter III, Catherine II and the Coup d'Etat of 1762. Russian Literature, 2014, no LXXV, pp. 563-590. DOI: http://dx.doi.org/10.1016/j.ruslit.2014.05.025
14. Whittacker C.Russian Monarchy: Eighteenth Century Rulers and Writers in Political Dialoue/ C. Whittacker. DeKalb, University of Northern Illinois Press, 2003, 320 p.