Понять нельзя помиловать: о парадоксальности этики у Кьеркегора и Витгенштейна
Винкельман А.М., НИУ ВШЭ
Аннотация
В статье рассматривается проблема невыразимости этики у Л. Витгенштейна и С. Кьеркегора. Оба философа указывают на парадоксальную ситуацию при попытке выразить этическое в языке. С одной стороны, этический дискурс кажется возможным и даже необходимым. В действительности же, подлинно этическое никогда не может быть выражено. Онтология раннего Витгенштейна, представленная им в "Логико-философском трактате", устанавливает запрет на высказывание этического. Язык, согласно Витгенштейну, может описывать только факты мира, об этике же говорить нельзя. Кьеркегор, в свою очередь, так же указывает на невозможность выражения подлинной ценности (для него - религиозной веры, как, например, у Авраама из "Страх и трепет"). Она может быть понята только как парадокс. Анализ идей этих двух мыслителей должен ответить на главный вопрос статьи: возможно ли подлинное понимание одного философа (или же просто человека) другим или нет? Автор показывает, что, в согласии с Кьеркегором и Витгенштейном, мы вынуждены дать отрицательный ответ. В рамках языка возможно только уяснение содержание основных идей и концепций, однако понимание всегда остаётся недостижимым, т.к. оно обеспечивается трансцендентальной структурой (как у Витгенштейна) или парадоксальностью веры (как у Кьеркегора).
Ключевые слова: этика, Витгенштейн, Кьеркегор, парадокс, проблема понимания, Страх и трепет, Логико-философский Трактат
A woman without her man is nothing: Wittgenstein and Kierkegaard on the paradoxicality of ethics
Winkelman A., Higher school of economics
The present article deals with the problem of ethics unspeakability on L. Wittgenstein and Kierkegaard. Both philosophers indicate a paradoxical situation of all our attempts to express ethics in language. On the one hand, the ethical discourse seems possible and even necessary. In fact, truly ethical can never be expressed. The ontology of the early Wittgenstein, which is presented in the "Tractatus logico-philosophicus" sets a ban on expressing ethical. Language, according to Wittgenstein, can describe only the facts of the world, but cannot say something about ethics. Kierkegaard, in turn, also talks about the impossibility of expressing the true value (for him it is religious faith, like Abraham of "Fear and Trembling"). It can be comprehended only as a paradox. The analysis of the ideas of these two thinkers provides an answer to the main question of the article: is a true understanding for philosophers (or even for ordinary people) possible or not? The author shows that, in agreement with Kierkegaard and Wittgenstein, we have to give a negative answer. In the framework of the language, there is an only possibility of understanding the content of the main ideas and concepts. The true understanding always remains unattainable, because it is based on the transcendental structure (as in Wittgenstein) or a paradox of faith (Kierkegaard)
Keywords: ethics, Wittgenstein, Kierkegaard, paradox, Fear and Trembling, Tractatus logico-philosophicus философ этический язык
Сравнительный анализ философских концепций - дело, вне всякого сомнения, плодотворное, оно никогда себя не исчерпает. О том, какую реальную ценность и пользу приносят подобного рода занятия можно долго и бурно спорить, что не уменьшит ни число сравнительных анализов, ни их противников.
Настоящая работа призвана ответить на вопрос - способна ли философия транслировать и удерживать ценность, доступную для понимания? Иными словами, действительно ли можно объяснить любому человеку, что "Ад - это другие", или, что "Всё действительное - разумно, а всё разумное - действительно"? На самом ли деле можно сделать концепцию одного философа понятной другому философу?
В первом приближении эти вопросы выглядят наивными и не требуют хоть сколько-нибудь развёрнутого ответа. Конечно, философия способна транслировать ценность. Как бы иначе происходила коммуникация? Мы же понимаем, например, и категорический императив и его критику Г егелем, более того, сами имеем pro et contra.
Однако при внимательном рассмотрении проблемы станет ясно, что тут есть две взаимоисключающих опции. Первая - признать, что философия может и должна построить универсальную систему, которая сделает весь мир понятным для всех. Согласно второй опции, никакой универсальной системы быть не может, есть только моё собственное понимание мира, принципиально недоступное для другихВ первом случае ярким примером будет Г. Гегель, во втором - С. Кьеркегор.. Конечно, эта трудность была очевидна и тем, чьи работы будут задействованы в нашей попытке приблизиться к разрешению настоящей проблемы. Так, если бы Кьеркегор не понимал гегелевских идей, ему просто не с чем было бы не согласиться.
Первый шаг к хоть сколько-нибудь ясному ответу будет состоять в выяснении того, что вообще значит "объяснить философскую концепцию". Как философия обосновывает саму возможность "транслировать" ценность? Ответ мы попытаемся дать при помощи работы, которая, на первый взгляд, имеет к этим дискуссиям весьма косвенное отношение. Автор "Логико-философского трактата" (1921) Л. Витгенштейн вовсе не собирался говорить о ценностях, наоборот, призывал своего читателя об этом молчать [Витгенштейн, 1994, с.73]. Тем не менее, именно эта работа, как нам кажется, способна дать самый ясный из всех возможных ответ.
"Логико-философский трактат" заслуженно считается одним из самых загадочных текстов в философии XX века. С одной стороны, программа "Трактата" антиметафизична, с другой, сам "Трактат" оказывается не свободным от метафизических афоризмов.
Посмотрим сначала на формальное устройство онтологии Витгенштейна. Первый афоризм "Трактата" гласит: "Мир есть всё то, что имеет место. Мир - целокупность фактов, а не вещей. Мир определён фактами и том, что это всё факты. Мир распадается (zerfallt) на факты. Нечто может происходить или не происходить, а всё остальное останется тем же самым" [Витгенштейн, 1994, с.5]. Существенно здесь то, что факты случайны. Нет никакой необходимости в том, что тот или иной факт имеет место. С необходимостью существует только загадочное логическое пространство, которое и есть то, что "остаётся тем же самым". Нигде в "Трактате" Витгенштейн не даёт ясного определения тому, что такое логическое пространствоВитгенштейн пишет: "Логика предваряет (Die Logik ist vor eder Erfahrung - дословно, "логика есть до всякого опыта - А.В.) всякий опыт, свидетельствующий, что нечто таково. Она предпослана Как, а не Что". [Витгенштейн, 1994, с. 54].. Известно только то, что оно задаётся логическими законами (тавтологиями) и является как бы логическим каркасом мира. По сути, это что-то вроде инженерной миллиметровки, которая определяет логические возможности того, что может произойти. Например, логически возможно, что в моём холодильнике лежит яблоко.
Это факт, установить истинность или ложность которого очень просто - нужно открыть холодильник и посмотреть, есть там яблоко или нет (подробно этот пример будет разобран чуть ниже). Более того, логически возможно, что дверь моего шкафа ведёт в Нарнию. Проверить мы можем это тем же самым способом - выяснится, к сожалению, что этот факт не имеет места.
В самом общем виде, можно сказать, что онтологию Витгенштейна обеспечивает языковой изоморфизм. Знание фактов становится возможным благодаря тому, что язык и мир сообразны друг другу. Похожим образом устроена, например, кантовская философияПодробно об этом см.: Leinfellner W. Is Wittgenstein a Trancendental Philosopher? (Wittgenstein and Kant) // T.38, Fasc. 1, Actas do Coloquio Luso-Austriaco Sobre Ludwig Wittgenstein (Jan. - Mar., 1982). P. 1327.: Кант исходит из того, что познание возможно, т.к. наш познавательный аппарат адекватен миру, который мы познаём. Однако если для Канта познавательный аппарат состоит из априорных форм пространства и времени, категорий, схем и т.д., то для Витгенштейна определяющей является языковая структура, которая оформляет мир для нас.
Теорию языка, которую строит Витгенштейн в "Трактате", называют "образной". "Мы строим для себя картины (образы) фактов", пишет он в афоризме 2.1. Работает это, в самом общем виде, так: картина - представление определённой ситуации в рамках логического пространства. Эта картина является моделью действительности, а её элементы соответствуют объектам, из которых состоит факт. Например, у нас есть предложение "В холодильнике лежит яблоко". Между элементами этого предложения "холодильник" и "яблоко" есть определённое отношение, а именно - яблоко лежит в холодильнике. Истина или ложна картина, т.е. есть ли в действительности "яблоко", "холодильник" и указанное между ними отношение можно проверить с помощью сопоставления картины с действительностью [Витгенштейн, 1994, с. 10]. Из совокупности многих "истинных картин" образуется то, что Витгенштейн обозначает как "картина мира" (ein Bild der Welt). Отсюда видно, что наш язык имеет свою внутреннюю логику, которая адекватна логическому пространству. То, что мы можем выразить в языке, теоретически может быть обнаружено в реальности и наоборот.
Разумеется, у этой онтологии есть множество тонкостей и подводных камней, однако, их анализ не является нашей главной задачей. Самое существенное сейчас - показать, что Витгенштейн исходит из того, что наш язык способен выражать факты, т.е. описывать мир. Однако несмотря на то, что язык открывает нам широчайшее поле логических возможностей, имеет место одно очень важное для нас ограничение.
"Границы моего языка - пишет Витгенштейн - означают границы моего мира" [Витгенштейн, 1994, с.56]. "Я есть мой мир" [Там же.]. "Субъект не принадлежит миру, но он есть граница мира" [Там же.]. Эта часть трактата чаще всего порождает разногласия. Речь тут идёт о субъекте, которого в онтологии раннего Витгенштейна, строго говоря, нет: "Не существует мыслящего, представляющего субъекта" [Там же.]. Всё, что мы можем сказать о себе как о субъекте, если бы захотели сказать, так это то, что у нас есть тело, которое в определённой степени подчиняется нашей воле [Там же.]. Однако, как пишет Витгенштейн в том же афоризме, "в некотором важном смысле субъекта нет". Кто же тогда является носителем языка? Куда, наконец, исчезает этический субъект как важнейшая философская категория?
Посмотрим внимательнее на то, что предлагает Витгенштейн в отношении вопроса о субъекте. Субъект, вынесенный на границу мира, становится чем-то вроде кантовской точкой синтеза, только вместо трансцендентального аппарата "Критики чистого разума" Витгенштейн наделяет эту точку языковой структурой, которая оформляет мир для нас, Итак, подобно кантовским категориям, язык делает мир вообще возможным для субъекта, с другой стороны, он же и ограничивает наше познание. Всё, что мы можем мыслить, мы можем мыслить только в языке[См.: Витгенштейн, 1994, с.10,18]. Напомним, что язык описывает факты, т.е. то, что происходит или не происходит в мире. Но где в мире мы можем найти субъект? Действительно, его там нет. Описывая свою комнату, я перечислю добрую сотню фактов, подобно Декарту, опишу свой камин и домашний халат, но даже близко не подберусь к собственно субъекту. И дело тут будет вовсе не в моей невнимательности, а в том, что субъекта в мире действительно нет!
В этой связи важно понимать, что "выведение" Витгенштейном субъекта на "границу мира" имеет два аспекта. Во-первых, это чисто формальное требование. Субъекта в мире нет и быть не может, поскольку, если бы он там был, то стал бы случаен, как и все прочие фактыТакой тезис неизбежно встретит возражение: ну и что с того, что субъект случаен? Ясно же, что "Я" могу быть, а могу не быть. Нет ли тут незаконного скачка от логической проблематики к экзистенциальной? Получается, что нет. В понимании этого хода нам опять поможет первая критика Канта. По сути, это "вынесенное на границу" - точка синтеза. Если она не будет "константной", тогда мы просто не сможем говорить об опыте, о мире.. Кроме того, таким образом решается проблема солипсизма. Витгенштейн неожиданно объявляет, что солипсизм, столь порицаемый со времён Беркли, "ist ganz richtig!". Если субъект не является частью мира, тогда ""Я" солипсиста сжимается до непротяжённой точки, остаётся же соотнесённая с ним реальность" [Витгенштейн, 1994, с.57]. Во-вторых, и это самое существенное для нас, только при соблюдении такого формального требования становится возможной практическая философия. "Если есть некая ценность, действительно обладающая ценностью, она должна находиться вне всего происходящего и так-бытия (So-Seins). Так как всё происходящее случайно" [Витгенштейн, 1994, с.70]. Тут мы снова видим проходящее через весь Трактат противопоставление "факта" и "ценности". "Ясно, что этика не может быть высказана. Этика трансцендентальна. Этика и эстетика - одно" [Там же].
Таким образом, трансценденталиями у Витгенштейна оказываются логика, этика, эстетика. На уровне логики мир дан нам структурно (по аналогии с кантовскими категориями). В этом смысле мир нам понятен постольку, поскольку мы являемся носителями языка. Однако если у Канта мы можем заварить себе с утра кофе и "без этики", то у Витгенштейна это совершенно невозможно. Трансценденталия этического является условием понимания мира наравне с логикой.
Это хорошо видно через противопоставление Витгенштейном "мира счастливого" и "мира несчастного" [Витгенштейн, 1994, с.71]. Подробное разъяснение того, что представляет из себя первый кажется излишним. Ясно, что это тот модус моего отношения к миру, в котором мне понятен мир, который "я принимаю". Сложнее со вторым. В "мире несчастного" "сбоит" этическая трансценденталияВ качестве уточнения, отметим, что на наш взгляд можно говорить о том, что "этика" как трансценденталия у Витгенштейна, если переводить её на кантовский язык, объединяла бы в себе три идеи: мира как целого, души и Бога. В таком случае станет более понятным противопоставление "мира счастливого" и "мира несчастного". (см. далее в тексте). Мир больше не дан мне во всей своей полноте, он "убывает как целое" (als Ganzen abnehmen) [Там же]. Иллюстрацию этому легко встретить в нашем обыденном опыте. Так, в состоянии "несчастья" мы действительно не воспринимаем мир "целиком", он уменьшается для нас как целое и сводится к одному болезненному переживанию. Именно поэтому столь бледны и неубедительны все дискурсивные аргументы в момент утешения "несчастного". Он просто не может их понять, ему нечем их понимать, т.к. словно бы в его языке осталось только одно слово, которое он понимает.
Теперь, более или менее уяснив существенные для нас положения "Трактата", можно вернуться к исходным вопросам. Получается, что философия, по Витгенштейну, не способна в полной мере транслировать видение мира, в силу того, что трансценденталии логики и этики "сшиты" друг с другом. Всё, что мы можем выразить в языке - это факты. Так, то, что Авраам везёт своего сына на гору Мориа, заносит нож, всё это факты [Кьеркегор, 2014]. Убил он своего сына или нет - тоже не более, чем факт. Никакой этики в смысле Витгенштейна тут нет. В дневниках он пишет, что "Камень, тело животного, моё тело - все они стоят на одной и той же ступени. Вот почему то, что происходит, происходит ли это от камня или от моего тела, не является ни хорошим, ни дурным" [Витгенштейн, 2009, с.335]. В этой связи широко известно и такое утверждение Витгенштейна: "...[е]сли бы человек был способен написать настоящую книгу по этике, то эта книга, подобно взрыву, уничтожила бы все другие книги в мире" [Там же].