Стэнфордский литературовед Франко Моретти (хотя его подход базируется на мировоззренческих тезисах школы исторической экономики Э. Воллерстина) предлагает подход, в котором литература также рассматривается как система, которая обладает своей динамикой Концепция Франко Моретти наиболее последовательно выражена в его работе «Г и- потезы о мировой литературе» [7].. Главное отличие по сравнению с Казанова состоит в том, что динамика литературы здесь коррелирует с геополитическим разделением мира, но при этом периферийные явления литературы не менее интересны, чем явления в центре. В целом подход Моретти более обширен. Основной его тезис: мировая литература - это система, которая является в то же время единой и неравномерной. Аналогично структуре геополитической системы мира, в мировой системе литературы асимметричным образом коррелируют центр и периферия: мировая литература - это действительно система, однако такая, которая состоит из разновидностей. Система была едина, но не единообразна. Давление со стороны англо-французского ядра было по пыткой сделать ее единообразной, однако оно так и не смогло полностью уничтожить существующие различия. Когда Моретти пишет, что внедрения жанра из центра на периферию всегда происходят в виде компромисса между западными формальными влияниями (как правило, французскими или английскими) и местным материалом, размышления Моретти соприкасаются с идеями Тынянова, с идеями семиотики культуры Лотмана (концепт периферии), а также и с тезисом гибридизации Хоми Баба. Однако Моретти не ссылается ни на кого из них эксплицитно.
Подобно Моретти большинство современных подходов не рассматривают литературу как независимую от условий контекста систему, но, в отличие от Моретти и Казанова, остальные современные концепции не ограничиваются дескриптивностью, а предпочитают нормативный подход.
В теории мировой литературы нормативность восходит к самым началам: к определениям Гете, с одной стороны, и Карла Маркса - с другой, потому что первый и второй якобы нейтрально описывают процесс, но в то же время оба подразумевают что-то сугубо нормативное.
В контексте культурно-политической борьбы за немецкую нацию Гете исходит из наблюдений актуального развития литературы: «Эпоха национальных литератур позади - наступает эпоха мировой литературы». Гете воспринимает мировую литературу как неизбежный факт, но при этом отличает нежелательное развитие от желаемого значения: мировая литература в плохом смысле - это то, что производит рынок. Мировая литература в хорошем смысле - это, по Гете, «всеобщая, универсальная литература», выражающая единство человечества, пронизывающая все национальные литературы, но не разрушающая их индивидуальности, иными словами, многонациональная литература на основе гуманизма [8-10].
В отличие от Гете ни Маркс, ни Энгельс не различают «плохую» и «хорошую» мировую литературу. Они рассматривают «Weltliteratur» принципиально как симптом реального положения вещей, как явление «буржуазного космополитизма», которому они противопоставляют коммунизм как идеал, находящийся в состоянии конфронтации к реальности:
Буржуазия путем эксплуатации всемирного рынка сделала производство и потребление всех стран космополитическим. К великому огорчению реакционеров она вырвала из-под ног промышленности национальную почву. Исконные национальные отрасли промышленности уничтожены и продолжают уничтожаться с каждым днем. Их вытесняют новые отрасли промышленности, введение которых становится вопросом жизни для всех цивилизованных наций, - отрасли, перерабатывающие уже не местное сырье, а сырье, привозимое из самых отдаленных областей земного шара, и вырабатывающие фабричные продукты, потребляемые не только внутри данной страны, но и во всех частях света. Вместо старых потребностей, удовлетворявшихся отечественными продуктами, возникают новые, для удовлетворения которых требуются продукты самых отдаленных стран и самых различных климатов. На смену старой местной и национальной замкнутости и существованию за счет продуктов собственного производства приходит всесторонняя связь и всесторонняя зависимость наций друг от друга. Это в равной мере относится как к материальному, так и к духовному производству. Плоды духовной деятельности отдельных наций становятся общим достоянием. Национальная односторонность и ограниченность становятся все более и более невозможны ми, и из множества национальных и местных литератур образуется одна всемирная литература («Коммунистический манифест», 1848 [11]).
Наиболее актуальные современные концепции теории мировой литературы восходят к Гете и к Марксу в своей нормативности.
Дэвид Дэмрош - самый популярный сегодня американский теоретик мировой литературы и, наверное, самый либеральный, который с помощью неограниченной плюрализации канона радикальным образом индивидуализирует понятие мировой литературы. Но и в подходе Дэмроша сохраняется нормативное ядро. Вслед за Гете Дэмрош отделяет «хорошую», «настоящую» мировую литературу от «плохой», «некачественной». Он делает различие между региональной, или локальной, литературой, обладающей потенциальной способностью стать мировой литературой, и «глобальной литературой» бестселлеров, которая ему кажется неинтересной, потому что она является простым продуктом глобального рынка и потеряла связь с культурной родиной (homeland). Дэмрош не почвенник, он признает преобладание транснациональных авторов, авторов, оторванных от страны своего происхождения (он называет примеры С. Рушди или О. Памука), но для американского теоретика они интересны и представляют «мировую литературу» потому, что в их произведениях сохраняется нечто локальное, что, по мнению Дэмроша, принципиально для мировой литературы и делает возможной встречу локальной литературы со своей культурной «инакостью» (alterite) [12].
Менее плюралистично определяют мировую литературу другие последователи позиции Гёте, рецепция которых идет через Эриха Ауербаха. Написанные в турецком изгнании в эпоху гитлеровской Германии его «Заметки о филологии мировой литературы» [13] в от ношении ценностных ориентиров продолжают традицию Гёте, но переносят акцент на языковую специфику мировой литературы как транснациональной. В комментарии к своему переводу статьи Ауербаха Эдвард Сайд, создатель эпохального труда «Ориентализм», вслед за переводимым автором полагает, что Weltliteratur - это «все общая, универсальная литература», выражающая единство Человечества, пронизывающая все национальные литературы, но не разрушающая их индивидуальности. Саид снова отмечает, что только «литература, изображающая гуманизм», должна быть включена в круг мировой литературы [14].
Другой современный теоретик Эмили Эптер вслед за Ауербахом подчеркивает важность языкового уровня, трансгрессивного исполь зования языка(-ов) (translingualism) как критерия мировой литерату ры [15, 16].
В отличие от Дэмроша, Саида и Эптер, молодой литературовед калифорнийского университета Беркли Пенг Чи [17] основывает свое определение мировой литературы на постулатах Маркса и Энгельса. Однако Чи не довольствуется описанием негативного statusquo, т.е. буржуазного космополитизма. Его нормативный подход в гораздо большей степени, чем у Саида или Дэмроша, полагает мировую литературу инструментом воспитания и даже преобразования мира:
.. .a conceptually more rigorous way of understanding world literature's normativi- ty as a modality of cosmopolitanism that is responsible and responsive to the need to remake the world as a hospitable place, that is, a place that is open to the emer gence of peoples that globalization deprives of world [17. Р. 326].
При этом Чи ссылается на концепт «сотворения мира» (world making), обоснованный в свое время Ханной Арендт [18] и недавно возобновленный у Ж. Деррида и Ж.-Л. Нанси в понятии «mondialisa- tion» [19, 20]. В своей книге «La Creation du Monde ou la Mondialisation» (2002) Нанси проводит различие между глобализацией и мондиализацией. Оба понятия ссылаются на ситуацию, когда все являются элементами единого мира, части которого не могут быть отделены друг от друга. Но если глобализация означает «аг- глом-ерацию» - ситуацию, в которой, как Нанси пишет, «глоб» под давлением капитализма, дегенерировал в «глом» - в ситуацию без различной, недифференцированной тотальности, то мондиализация, как ее понимает Нанси, означает креативный акт «создания мира» в смысле вопроизведения смысла. Мондиализация, в понимании Нанси, создает горизонт мира как пространства значимости человеческих отношений в целом (“mondialisation gives a better account of a “horizon of a 'world' as a space of possible meaning for the whole of hu man relations (or as a space of possible significance”) [20. P. 27]. Это различение, которое Чи подхватывает в своем определении мировой литературы, противопоставляет активно-нормативное понятие мондиализации, дающее возможность содействовать или, если нужно, противостоять нежеланным развитиям и (вос)произвести новые значения, соотношения, иными словами, противопоставляет новый более человеческий мир нейтрально-описательному понятию глобализации, предпосылкой которой является восприятие динамики капитализма как неопровержимого факта.
В духе диалектического материализма Чи предполагает, что все локальные национальные культуры и литературы расположены на одной и той же оси развития экономических систем, и только вдоль этой единственной оси развивается мировая культура. Соответственно, литература, занимающая место на верхушке оси, представляет собой авангард глобального развития и должна рассматриваться как мировая литература.
Если сейчас вернуться к концепту советской многонациональной литературы, то, на мой взгляд, нетрудно увидеть параллели, они даже очевидны.
Все актуальные нормативные подходы разделяют с моделью советской литературы взгляд на литературу как инструмент воспитания в парадигме универсальных ценностей гуманизма (однако подразумевают ли все под гуманизмом одно и то же - это, конечно, вопрос). И все, возможно, кроме Чи, признают при этом разнообразие национальных / локальных культур и требуют, чтобы мировая литература тоже функционировала, признавая это разнообразие Подразумевая, однако, что они, в отличие универсалий гуманизма, не вечны и не принципиальны, а случайны и историчны., а также была способом установления братского сообщества культур.
Если Чи ставит свое нормативное определение мировой литера туры в историческую или, вернее, временную перспективу и тем самым конструирует на вышеупомянутой исторической оси универсальную иерархию, то параллель с определением многонациональной советской литературы (и Горького, и Ломидзе) становится еще более очевидной. Как странно, однако, что ни Чи, ни Нанси не заме чают или не отмечают этой параллели!
4. Что делает концепты мировой литературы имперскими?
Последний вопрос, которым я хочу задаться, - это вопрос о том, при каких условиях концепты мировой литературы становятся имперскими? Что именно, какие идеи, предположения заставляют подозревать их имперскость?
Советская литературная политика обвиняется в колониализме, в угнетении и, отчасти, уничтожении национальных литератур. Как проект и концепт мотивировкой идеи советской многонациональной литературы, так же как в вышеописанных западных концепциях, была ее освободительная миссия. В чем тогда заключается имперскость модели мировой литературы, и где начинается имперскость?
Может быть, это утверждение наличия одной-единственной оси исторического развития культур и, следовательно, иерахизация культур / литератур? Или это инструментализация литературы в целях воспитания? Или, может быть, это сама универсалистская пред посылка служения гуманизму, нормативная априоризация универсальных ценностей, иерархическое распределение эстетических критериев, диктат одной эстетической нормы, привилегированное положение одной (локальной) культуры / литературы (или группы литератур) по отношению к другим, одного языка по отношению к другому или же только в способе применения этого языка, более или мене насильственное предписание его использования сверху?
Если предположить, что другие названные концепты не имперские, но в некоторых случаях описывают асимметрические ситуации власти (Моретти и др.), и если допустить, что сама нормативность еще не равнозначна имперскости, то единственное, что отличает советский проект, - это модус отчасти насильственного применения, а также программное доминирование русского языка.
Представленные западные модели или не тематизируют преобладание одного языка, говоря только о гарантии перевода, или якобы только описательно обсуждают языковую доминанту в исторической перспективе (Казанова о французском языке). Некоторые из них акцентируют транслингвальность как необходимый признак мировой литературы, который принципиально отличает ее от национальных литератур. Но ни один подход не пропагандирует настолько нормативно и программно преимущество одного языка перед другими, как это делает концепт многонациональной советской литературы. С самого начала этот проект предусматривал для русской литературы, которая никогда не считалась просто национальной, особую, ведущую роль на трех уровнях:
- на уровне канона: русская классика должна была служить примером для всех национальных литератур (ср.: «Без русской классики советские писатели не представляют себе своего духовного развития» [2. Т. 1. С. 29], а Горькому и Маяковскому приписывается роль главных наставников развивающейся советской литературы;
- на уровне посредничества: «Через русскую литературу в культурный обиход различных национальностей <должна была войти> и мировая литература» [Там же. С. 28];
- на уровне языка: русский язык - это, как подчеркивает в своем программном докладе уже Горький, язык не национальной, а интернациональной литературы:
...советскую литературу на русском языке читают теперь не только русские массы, но и трудящиеся всех народов нашего Советского Союза; на ней воспитываются миллионы подрастающего поколения всех национальностей.
Таким образом, советско-пролетарская художественная литература на русском языке уже перестает быть литературой исключительно людей, говорящих на русском языке и имеющих русское происхождение, а по степенно приобретает интернациональный характер и по своей форме («Советская литература» [21. C. 15])Курсив Горького. - С.Ф..
В заключение позволю высказать несколько замечаний об актуальном литературном развитии России в связи с вопросом о следах, последствиях или стратегиях концепта советской многонациональной литературы и связанного с ней концепта мировой литературы, которые в нем (т. е., в современном русском литературном процессе) можно найти.