проповедь в Москве, прочтенную по распоряжению епархиальной власти...
** *
Вдвух главах, "Злоба дня в Европе" и "Русское решение вопроса", помещенных в том же февральском за 1877 г. "Дневнике писателя", Достоевский очерчивает положение социального вопроса на Западе и возможное или ему желательное решение его у нас. Он говорит, что на Западе все свелось к злобной имущественной борьбе; что пролетариат говорит буржуазии, захватившей верх положения в 1789 году сперва во Франции и затем в целой Европе: "Ote-toi de la, que je m'y mette" - "Убирайся с этого места: я стану на нем". Суждения о точной психологии этой борьбы ужасно трудны; трудно судить, а наконец, и осуждать борющихся людей, не стоя на том месте и в том положении, в каком они находятся. Для нас, даже для Парижа, для Лассаля, Каутского, Энгельса, социальный вопрос есть все же "объект суждений", предмет споров, теорий, наконец, общественной агитации. Но есть генералы армии, занимающиеся "тактикою войны", и есть серая шинель, которую разрывает шрапнель, которой протыкает брюхо штык, дробит кости граната. Впечатления, ощущения "генерала тактики" будут совершенно иные, нежели этой "серой шинели". То же и в экономическом вопросе. Достоевский стоял всю жизнь на краю социального вопроса, перед зияющею пастью "расчетной книжки", "увольнения по случаю сокращения производства" и пр.; но в самую пасть эту он все же не упал. А пасть эта имеет зубы поострее тигровых. Спокойно и тихо говорят рабочему, трезвому, умному, богомольному, уже немолодому и истомленному добросовестным 30-летним трудом: "Ты больше не нужен, производство сокращается, и, вместо 2000 человек, фабрика нуждается только в 1500". Только! Достоевский никогда не видел детей, умирающих от голода на глазах родителей, среди роскоши изумительной, ненужной и фантастической окружающего быта. Вот семья рабочего: голоден он, жена; дочь уже давно пошла куда-то в проституцию, тоже честная дочь, когда-то хорошая девушка, да, может быть, и теперь хорошая. На руках малютка, голодный же. И вот мимо окна хибарки, где сидят эти утром "рассчитанные" рабочие, проезжает на тысячных рысаках в фантастически комфортабельном экипаже лоботряс - сынок фабриканта, - который "из чистоплотности" и не возьмет, побрезгает взять хоть для минутного удовольствия дочь этого работника. Достоевский в "русском решении вопроса" говорит, что нужно дождаться "Власов" некрасовских, когда этот лоботряс - сын фабриканта, учащийся в одном из привилегированных заведений, "превратится во Власа" и у него
Сила вся души великой В дело Божие уйдет.
Но сколько же именно миллионов лет надо этого блистательного события дожидаться, когда вот малютка-то умирает на руках, и это дело дней и часов, и когда "наша Маша", которую в шестилетнем возрасте мы крестили, укладывая на ночь в постельку, теперь на тротуаре вымаливает милостиво-похотливого взгляда этого "еще не обратившегося во Власа" лоботряса. Повторяю, "в пасти" Достоевский, при всей нужде своей за всю жизнь, все же не бывал; и об остроте волчьих зубов можно судить не по зоологии, а вот побывав овцою, которую он скушал. Некрасов, только однажды, в первой молодости, побывавший, и то ненадолго, в этой "пасти" и живший всю жизнь потом обеспеченно, уже никогда потом не мог забыть впечатления; и хотя "Власа" именно он написал и, следовательно, был же способен к этим движениям души, однако никогда ему не пришло на ум включать в программу рабочего движения "ожидания, когда буржуа почувствуют в себе "Власов" и станут поступать, как они". Тут необыкновенно важны тонкие степени пройденного опыта, и, повторяем, дети Достоевского от нищеты не вырождались на его глазах, не похварывали и без лекарств за бедностью не умирали, жена и дочь его не испытали проституции "от безработицы" (множество примеров!), и сам он, все-таки, каждый вечер знал, где будет ночевать и где завтра есть обед. Может быть, на "послезавтра" не знал, но на завтра все-таки знал, и на сегодня (главное! главное!) уже ел! Максим Горький, тоже теперь уже обеспеченный человек, видел в молодости пасть: и тоже не колеблется насчет программ. Итак: 1) невозможность ждать - это первое. А во-вторых: 2) и стоит ли церемониться? Повторяю, рабочий или "социал-демократ" просто имеют у себя перед глазами лоботряса и лоботрясов куда хуже Стивы, а между тем, что написал Достоевский о Стиве за его еще эпически-спокойное:
-Так то, мой друг. Надо или признавать, что настоящее устройство справедливо, и тогда отстаивать свои права, или признаваться, что пользуешься несправедливыми преимуществами, как я и делаю, и пользоваться ими с удовольствием.
-Негодяй, циник, "отпетый", цыган, "apres nous le deluge".
Ипроч. В запасе Достоевского были только слова. Он - писатель. Да и он - талант, который мог наговорить циничным людям или за циничные мнения таких словечек, которые больнее бича, и такие слова он говорил, от них сам не удерживался, не расписывал слезливые поучения с целью направить "Стиву и таких, как Стива" на путь монашеского отречения. Но рабочий не имеет слов и литературы, этого громадного клапана "для выпуска паров". Представим рабочего, скромного, застенчивого, совершенно молчаливого; он именно по серьезности не умеет "утопить горе в зеленом вине", как другой тип Некрасова - Иван. Он буквально "Влас", угрюмый и застенчивый: а дочь-то уж пошла по
тротуару, а двухлетний паренек умирает, а лекарств не на что купить; и фабриканту, и батюшке, и г. судье или г. исправнику, если б он вздумал рассказать им о себе, - всем "некогда", да и "таких тысячи". Что же бы сделал "Влас"? Один покончил бы с собой, другой - взял железную полосу и ударил. И есть такие раздражающие впечатления, как вот едущий в ландо лоботряс, - что он ударил бы. Ударил, - и пошел в Сибирь. Так это и делалось века, и делали тысячи: давились, ударяли, топтали дорожку "по Владимирской", пока этим "Власам" не шепнули: "Соединяйтесь, обдумайте себя".
Вот и все, и вся "наука", и весь "Запад", на который страстно накидывается Достоевский. Ведь наука только удлиняет, усложняет обыкновенную мысль, и почему "социология" и "социальные утопии" не суть, по темпераменту и мотиву, типично "власовские теории", куда тоже "сила вся души великая в дело Божие ушла". Не все обязательно для "Власов" церкви строить, можно и другим заняться...
Можно думать, что когда-нибудь в молодости Достоевский имел неудачу попасть в кружок "идейных реформаторов социального строя", не очень глубоких и не очень человечных. След какого-то подобного впечатления можно проследить во всех его сочинениях. Везде у него выводятся эти "реформаторы" как люди сухие, черствые, как резонирующие теоретики, в которых, кажется, не течет ни одной капли живой крови. Так ли это? Да какая же нужда была бы этим "сухим людям", - как он сам пишет в приведенном отрывке, - "старикам и девочкам, ученым и неучам, помещикам и нищим студентам", - объединяться
вкакое-то новое, почти религиозное братство с лозунгом: "Спасти народ, пособить голодному, обуздать сытого и даже пресыщенного". С "сухим сердцем" прямо и пристали бы к "сытым", чтобы и самим быть сытыми. В приведенном нами отрывке он говорит о "чистом и истинном чувстве"; но, когда заговорил о "русском решении вопроса" в противовес западному, опять у него замелькали воспоминания о каких-то поверхностных и бесчеловечных теориях, которым он противополагает русскую идею "Власа". Между прочим, он говорит, что этот будущий социальный строй будет насильственным и принудительным, будет социальной тюрьмой и каторгой, без "христианского братства". В этом социальном строе "отрежут голову Шекспиру во имя идеи арифметического уравнения всех голов и всех желудков". Эта "отрезанная" социалистами "голова Шекспира" мелькает и в других его сочинениях как прямой и краткий мотив поднять восстание против социальных утопистов. Но так ли это? У него это есть консервативная гипотеза, не опирающаяся ни на один факт; тогда как есть определенный и яркий факт, говорящий о совершенно иных отношениях новых людей к таланту, к человеческому избранничеству. Всем известно, что Некрасов, кроме первых юных годов, был человеком обеспеченным и даже более чем обеспеченным, был членом Английского клуба и играл в карты. Но "в стане погибающих за великое дело любви" был ли за это на него завидующий и ненавидящий взгляд? Сравнительно с несчастными сельскими учителями и учительницами, с бурсаками духовных академий и семинарий, с нищим студенчеством университетов, он был богачом, но сам он и в богатстве сохранил простой и грубоватый характер прежнего Некрасова и никогда не разрывал братства с однажды испытанною бедностью, братства и интимного понимания. И бедные его любили, считали "своим", богатству и положению его не завидовали, а сам он тоже сохранил только положение богатства, без всякой психологии богатства, в которой,
всущности, и заключается все дело, и весь узел, и вся трудность и мука социального вопроса. Если бы богатые помнили о бедных, и помнили бы не теперешним филантропическим и высокомерным способом, страшно отчужденным, а уравнительно-братским или, как теперь принято говорить, "товарищеским", - узел мучительной экономики развязался бы, ибо, пока хоть у одного человека в городе, в селе есть запасной рубль, не может и не смеет умереть с голоду ребенок на руках у голодной же матери. Все острые углы социального строя сгладились бы при "товариществе". Но где же понесся лозунг этого "товарищества", да и где, наконец, не только пойесся лозунг, но и родилось действительно это товарищество, горячая помощь друг другу, знакомому и незнакомому, лишь бы он был "человек" и был слаб, беспомощен, падал, был унижен, несчастен, - как не в этих именно людях, соединенных, по-видимому, лишь сухой экономической программой. Рисуя "русское решение вопроса", Достоевский говорит: "Нет, русские и христиане не поступят так с Шекспиром, как социалисты. Они скажут: ты имеешь особые дары, Бог отметил тебя, избрал, - и ты свободен выполнять свое высшее назначение на утешение и радость нам". Ну, "русские и христиане" вовсе не так поступали с Новиковым и Радищевым (тут мера дара - ни при чем, ведь и Достоевский говорит не о Шекспире же, который умер), а вот с Некрасовым, да и вообще с людьми дара и даровитости на поприще ли науки или на поприще слова почти "социалисты" и даже именно "социалисты" поступали действительно так, как указал Достоевский. И, что дает залог прочности, поступали так непосредственно, без споров, без сговоров и сборов. Таким образом, сухость и меркантилизм людей социальной реформы есть ничем не доказанная гипотеза Достоевского, вероятно коренящаяся на почве каких-нибудь непривлекательных личных воспоминаний его. Не забудем, как он был болезненно впечатлителен, капризно впечатлителен. Движение не сконцентрировало бы около себя всех идеалистически настроенных сил живого русского общества, оно не было бы "надеждою России", о чем говорит сам Достоевский, не будь оно нравственным переворотом прежде всего. Но как корень-то жизни, величайшая боль мира теперь сосредоточивается именно около голода и работы, а не около проблем философии, метафизики и морали, то "нравственный поворот" и побежал, с реальным и живым чувством, именно к голоду и работе, голодающим и работающим, а не к отвлеченным вопросам, прежде сосредоточивавшим около себя идеализм. Идеализм - это теперь
социализм (без преувеличений и грубости), социализм - это теперешний идеализм, покончу этими тавтологиями. Пока эти тавтологии сохраняют верность, - а пусть они сохранят ее навеки, - это царство "реального идеализма" неразрушимо и непобедимо.