В 1990-е годы фонд нередко становился объектом критики. Его упрекали одновременно в чрезмерном влиянии на внутреннюю политику Франции и в попытке установить своего рода интеллектуальную гегемонию в академической среде через влияние на издательский мир и мир медиа. Наиболее острая критика шла со стороны левой части политического спектра: клуб упрекали в том, что он выступает в качестве агента влияния либерализма, в попытке «очистить пришедшие к власти левые силы от их марксистской культуры и обратить их к "современности" [modernité], т. е. к рынку»13, в стремлении затушевать противоречия между правой и левой мыслью. Внимание к истории либеральной политической мысли, признание рыночной экономики и системы представительной демократии, обоснование необходимости определенного либерального реформирования государства, пусть и дополненные требованием новых институциональных форм политической активности граждан, новых форм самоорганизации, контроля и политического вмешательства со стороны гражданского общества, рассматривались «традиционными левыми» как идеологическое обоснование неизбежности традиционного капитализма.
В ответ на подобные упреки Розанваллон подчеркивал, что целью фонда была попытка «преодолеть определенный груз прошлого и покончить с предшествующей демонизацией всех видов культуры управления, чтобы интеллектуальным трудом открыть новое пространство для реформаторской мысли»14. Иными словами, задачей был поиск нового языка, новых концептов, которые бы позволили лучше понять сущность проблем современной демократии и открыли возможности для возникновения новых, соответствующих современным реалиям форм политической самоорганизации и гражданского действия.
Приведу фрагмент одного из недавних интервью, в котором П. Розанваллон возвращается к этому вопросу:
«ММС: Беспокоит ли Вас жесткая критика со стороны определенных кругов французских интеллектуалов, которые отводят Вам роль "пособника" в узаконивании капитализма? Согласны ли Вы, что по отношению к резкости подобных суждений интеллектуал должен обладать особой толстокожестью?
PR: Действительно, очень важно, как Вы говорите, обладать толстокожестью. Я думаю, что замечания, о которых Вы упомянули, относятся к тем или иным видам идеологической критики. Совершенно нормально, что любой человек может высказать идеологическую критику по той или иной заявленной позиции. В то же время интеллектуальная деятельность не есть деятельность, которая осуществляется в регистре идеологии. Интеллектуальная деятельность – это, прежде всего, деятельность, которая стремится создавать знания и возможности для понимания. Интеллектуальный труд нельзя судить в идеологических терминах, его следует оценивать в зависимости от того, помогает ли он или не помогает лучше понимать современные вопросы. Дело не в том, чтобы мерить работу в идеологических или политических категориях, но в том, чтобы оценить, насколько она способствует познанию и созданию новых концептов, иными словами, обогащению нашего интеллектуального инструментария. Интеллектуал – это тот, кто поставляет данные и создает инструментарий. Я могу поддерживать настоящий диалог даже с теми, кто не разделяет моих концепций – лишь бы дискуссия относилась к этим данным и к этому инструментарию»15.
***
Чтобы дать представление о сфере теоретических интересов Пьера Розанваллона, приведу краткую справку с его интернет-страницы на официальном сайте Коллеж де Франс:
«...Его работы по истории политики и политической философии были ориентированы в трех направлениях.
Во-первых, интеллектуальная история демократии в длительной перспективе ("Коронация гражданина. История всеобщего избирательного права во Франции", 1992; "Необнаружимый народ. История демократического представительства во Франции", 1998; "Незавершенная демократия. История народного суверенитета во Франции"; 2000).
Во-вторых, история французской политической модели и отношений между государством и обществом ("Момент Гизо", 1985; "Государство во Франции с 1789 г. до наших дней", 1990; "Французская политическая модель. Гражданское общество против якобинизма с 1789 г. до наших дней", 2004.)
Наконец, несколько его книг посвящены проблемам социальной справедливости в современном мире ("Кризис государства всеобщего благосостояния", 1981; "Новый социальный вопрос. Переосмысление государства всеобщего благосостояния", 1995; "Новая эпоха неравенства", в сотрудничестве с Ж.П. Фитусси, 1996).
Его текущие работы посвящены трансформациям современной демократии в сравнительной перспективе по отношению к незападным пространствам»16.
О текущих исследовательских интересах Пьера Розанваллона можно судить по двум последним его книгам: «Французская политическая модель. Гражданское общество против якобизма с 1789 г. до наших дней» (2004)17 и «Контр-демократия. Политика в эпоху недоверия» (2006)18. Они хорошо иллюстрируют общую магистральную направленность его творчества на протяжении многих лет, во многом возвращаясь к темам, заявленным уже в первых книгах Розанваллона, в том числе в «Утопическом капитализме», – но с более глубоких теоретических позиций, выработанных благодаря всем предыдущим исследованиям автора. Скажем о них несколько слов.
Первая книга посвящена истории французской модели демократии, начиная с Французской революции. В современных демократиях существует принципиально двойственный и противоречивый запрос по отношению к власти. С одной стороны, это – стремление к плюрализму и децентрализации, с другой – запрос на некую способную выразить общую волю централизованную инстанцию власти, которая могла бы эффективно управлять и объединять граждан в единое политическое сообщество. Розанваллон рассматривает историю французской политической модели как образцовую лабораторию, в которой находит отражение эта главная трудность современных демократий – напряжение между индивидом и «общей волей», между государством и разного рода объединениями и союзами граждан, опосредующими отношения между государством и частным лицом. Начиная с Алексиса де Токвиля, историю французской политической модели было принято рассматривать со стороны институтов государства, которое, будучи мощной централизованной силой, претендовало на протяжении всей современной истории Франции на статус выразителя народного суверенитета. В книге «Старый порядок и революция» Токвиль выдвинул тезис, согласно которому якобинская модель сильной централизованной политической власти, объединяющей граждан в единое политическое тело, не была изобретена Революцией, но стала лишь продолжением политики централизации государственной власти, активно осуществлявшейся королевской администрацией еще во Франции периода Ancien Régime . Со временем этот тезис стал считаться чем-то почти само собой разумеющимся, а «якобинская модель» демократии – характерной для французской политической культуры на протяжении всей современной политической истории Франции.
Пьер Розанваллон переворачивает этот ставший классическим тезис и показывает, что у французской политической истории есть обратная сторона, гораздо менее хорошо изученная, – сторона сопротивления якобинской модели. Он подробно прослеживает эту параллельную историю обратной стороны французской демократии, историю гражданской активности французов в рамках разного рода гражданских объединений и ассоциаций – инстанций, опосредующих отношения между центральной государственной властью и гражданином. Постоянные апелляции французов к якобинской модели означают лишь ее внешнюю и формальную идеологическую победу, за которой в реальности скрывается огромный пласт практической активности граждан, оспаривающей и уравновешивающей притязания государства. Историю именно этого малоизученного, во многом просто незамеченного, но в то же время имеющего фундаментальную значимость пласта французской политической культуры и предлагает читателю книга П. Розанваллона.
Вторая книга, «Контр-демократия. Политика в эпоху недоверия», является во многом теоретическим развитием первой. В ней Пьер Розанваллон пытается предложить концептуальный аппарат, позволяющий лучше понять природу проблем, связанных с одной из главных трудностей современных демократий – кризисом института представительства. Как подчеркивает Розанваллон, можно выделить два разных вида гражданской активности. Первый выражается в приходе граждан к избирательным урнам в момент выборов представительных ветвей власти; второй – в манифестациях, создании разного рода союзов и объединений, в публичных дебатах и критике, создании форумов и информационной активности в Интернете. Сферу первой, «выборно-представительной», активности Розанваллон обозначает как сферу гражданского доверия. Именно здесь граждане делегируют полномочия своим представителям, именно здесь демократическая государственная власть получает свою легитимность. Сферу второй – как сферу гражданского недоверия. Эта сфера, в гораздо меньшей степени институционализированная, является в то же время элементом, необходимым для нормального функционирования демократических систем.
Пьер Розанваллон называет это пространство сферой «контр-демократии». «Контр» здесь не означает «против»; речь идет, скорее, о механизмах, уравновешивающих и нейтрализующих дисфункции демократии, связанные с самой природой института представительства. «Контр-демократия» есть стабилизирующий элемент функционирующей демократии – подобно тому как контргайка осуществляет фиксацию механической конструкции или детали.
Если сфера электоральной активности, сфера гражданского доверия, является традиционным объектом исследовательского внимания в политологии, то сфера «контр-демократии», сфера недоверия, в течение долгого времени оставалась незамеченным политическим континентом. В книге Розанваллона предложен анализ этой сферы как в исторической перспективе, так и в различных современных демократиях.
Либеральный тип гражданского недоверия опирается на конституцию, на институциональные правила, которые должны ограничивать власть и защищать индивидуальные свободы граждан от ее возможных посягательств. Но гражданское недоверие может быть также средством следить за тем, чтобы власть не уклонялась от служения общему благу. Этот тип гражданского недоверия можно обозначить как республиканский. Он осуществляется через средства массовой информации, разного рода объединения, неправительственные организации, группы граждан.
Именно эта республиканская форма контрдемократии находится в центре исследовательского внимания П. Розанваллона. Автор выделяет три ее основных функции и три основных типа ее осуществления. Первая – это надзор, разного рода формы «гражданской бдительности». Тема гражданской бдительности занимает важное место в республиканской традиции, начиная с эпохи Просвещения и Французской революции. Она проявляется в постоянном внимании граждан к действиям власти, в разоблачении скандалов и злоупотреблений, в оценке политики властей независимыми инстанциями. Демократия вовсе не ограничивается выборами, и пространство общего блага конструируется каждый день, следовательно, существует постоянная опасность коррупции демократического процесса. Отсюда – необходимость гражданской бдительности. Этот тип контрдемократии проявляется в дебате между государством и гражданским обществом.
Второй тип контрдемократии связан с критической функцией, задача которой – указывать на отклонения власти от требований республиканского идеала, а также с функцией воспрепятствования угнетению. Практики сопротивления, гражданского неповиновения, диссидентства, относящиеся к этой группе, должны напоминать о том, что демократию не следует рассматривать как просто «наименьшее из зол»; идеал политического сообщества – организация общего блага.
Третья функция гражданской контрдемократии – экспертное и аргументированное оценивание тех или иных проектов и действий власти (так, например, неправительственные организации, особенно в сфере экологии, с помощью юридических процедур нередко останавливают правительственные проекты, сформулированные в терминах государственных интересов).
Однако у контрдемократии есть также и свои формы патологии. Позитивным (республиканским, политическим) формам гражданского недоверия Пьер Розанваллон противопоставляет негативные. Так, чрезмерно гипертрофированное недоверие блокирует всякую возможность политического действия. Оно ведет к тому, что гражданин превращается в потребителя, рассматривает власть как внешнюю по отношению к сообществу, стигматизирует ее, вместо того чтобы следить за ней, воздействовать на нее и исправлять. Оно также ведет к фрагментации политического сообщества на несвязанные друг с другом микросистемы, т. е. к утрате «общего мира» – основы гражданского республиканизма.
Хорошим примером этого последнего феномена, с точки зрения П. Розанваллона, может служить Интернет. В Интернете присутствует максимум демократии, поскольку каждый может здесь взять слово, выразить свое мнение, высказать все, что хочет. Но в то же время это означает предельный минимум или даже полное исчезновение политики, поскольку здесь нет связности, нет механизмов создания общего мира.
Другой патологией республиканского недоверия является популизм. В частности, популизм выражается в претензии на способность разрешить внутренние трудности принципа представительства через воссоздание единства и цельности народа с помощью воображаемой дистанции между «народом» и всем, что ему якобы противостоит, – иностранцами, чужаками, врагами, олигархами, элитами. Популизм, пишет Розанваллон, «утверждает себя, углубляя этот разрыв посредством все более яростного обличения и обвинения того, что объявляется сущностно внешним по отношению к "народу". Популизм бичует дистанцию и одновременно акцентирует ее в моральной плоскости (оппозиция по отношению к "развращенным", "продажным", "коррумпированным"), в социальной плоскости (обличение "элит", воплощающих социальный изоляционизм) или даже в плоскости этнической ("граждане коренной национальности"). Таким образом прославляется некий единый и священный народ, без каких бы то ни было внутренних различий и делений, явленный отныне лишь самому себе. Здесь, следовательно, in fine формулируется субстанциалистская концепция социального, в попытке найти лекарство против дисфункции представительства. Но популистская риторика обрушивается и на сам принцип представительства как процедуры. Конфискации власти кучкой профессионалов противопоставляются добродетели призыва к народу и прямого выражения его воли».
Популизм, таким образом, представляет собой, с точки зрения Пьера Розанваллона, патологическую, выродившуюся форму гражданского недоверия. Его утопической целью является полное устранение политики.
Подводя итог, мы можем сказать, что «Контр-демократия. Политика в эпоху недоверия» представляет собой серьезный вклад в теорию демократии. Как показывает Розанваллон, демократия, есть нечто гораздо более широкое, нежели просто выборные институты представительства. Ее составной структурирующей частью является специфическая дополнительная конфигурация практик и разного рода механизмов, которые Розанваллон систематизирует и делает видимыми через концепт контрдемократии.
***
Между «Утопическим капитализмом» и книгой «Контр-демократия. Политика в эпоху недоверия» – дистанция в 27 лет. Тем не менее их связывает общая проблематика, в явной или неявной форме проходящая через все творчество Розанваллона. Последняя его книга вновь возвращает нас к теме неустранимости сферы политического в современных демократиях, заявленной в «Утопическом капитализме». Но здесь эта тема подвергается глубокой теоретической разработке, в то время как в «Утопическом капитализме» этот тезис, будучи главной направляющей идеей книги, в то же время остается как бы «за кадром», позволяя автору на протяжении всей книги сохранять критическую дистанцию по отношению к главной утопии экономического либерализма – утопии гармоничного, саморегулирующегося, прозрачного для самого себя рыночного общества. Тема неустранимости политического служит как бы призмой, через которую Пьер Розанваллон в «Утопическом капитализме» прочитывает всю историю политической и экономической мысли нескольких последних столетий. Прочитывает, мобилизуя огромную эрудицию, с предельной тщательностью и страстной заинтересованностью, основанной на убеждении в том, что точная и строгая мысль помогает людям лучше осознать свое положение и открывает дорогу реалистическому политическому действию.
Рыночную экономику в конце XX века попеременно то превозносили, то безудержно критиковали. К началу 1980-х годов она, казалось, одержала победу и после двухвековой истории подозрений и неприятия была признана в качестве неустранимой формы регулирования сложных систем. Одновременно тем самым был поставлен под вопрос сам смысл социалистической идеи, особенно после того, как с закатом коммунизма были окончательно дискредитированы принципы планирования и коллективной собственности на средства производства. В свою очередь, потрясения, вызванные глобализацией, биржевыми и денежными кризисами конца 1990-х, способствовали возникновению в общественном мнении смутных настроений протеста против «неолиберализма», в котором снова стали видеть источник множества зол. Вновь стал обсуждаться и масштабный вопрос об условиях контроля над мировой экономикой – причем звучал он из тех же уст, что ранее несколько поспешно объявили о вхождении современного мира в эру нового экономического порядка, сулящего стабильность и процветание.
Историю конца XX века на коротком временном отрезке можно было бы свести к описанию этих перепадов и волнообразных изменений, рассматривая их просто как своего рода барометр иллюзий и идеологических установок. Такая история могла бы оставить у нас впечатление, будто речь идет, в сущности, о почти техническом споре по поводу условий и форм эффективного экономического регулирования. Но нетрудно заметить, что здесь мы имеем дело с целями и аргументами иного рода. Проблема глубже: перед нами дискуссия об определенной модели общества и об определенном типе отношения к политической воле. Рынок то чарует, то пугает нас именно потому, что в реальности он связан с чем-то большим, чем просто механизм управления и регулирования. Он оказывается носителем гораздо более обширного и амбициозного проекта децентрализованной и анонимной организации гражданского общества, подспудно соперничая с демократическим проектом рукотворной организации сообщества.
В этой книге сделана попытка внести ясность в эту важнейшую дискуссию современности, исследуя идею рынка в самом широком ее понимании на длительном отрезке времени. Достаточно хоть немного окунуться в экономическую литературу XVIII века, чтобы увидеть, что понятие рынка не является лишь «техническим», что оно неявно отсылает к важнейшей проблематике социального и политического регулирования в целом. Исследование по интеллектуальной истории, результаты которого я здесь излагаю, подтвердило это предположение. Новорожденный экономический либерализм был не просто теорией – или идеологией, – сопровождавшей развитие производительных сил и подъем буржуазии как господствующего класса. Рождение экономического либерализма было не просто выражением требования эмансипации экономической деятельности и высвобождения ее из-под власти морали. Его рождение надо понимать прежде всего как ответ на вопросы, не решенные политическими теоретиками общественного договора. Именно в такой перспективе следует рассматривать концепцию рынка – какой она формируется в XVIII веке. Эта концепция противостоит идее договора; ее смысл главным образом социологический и политический, а вовсе не «технический» (относящийся к способу регулирования экономической деятельности через систему свободно формирующихся цен). В доктрине экономического либерализма проявляет себя стремление к некоему неопосредованному, саморегулирующемуся гражданскому обществу. Эта перспектива, аполитическая в строгом смысле этого слова, превращает рыночное общество в архетип нового представления о социальном: не договор (политический), а рынок (экономический) является истинным регулятором общества (а не только экономики).
В такой перспективе идея рынка оказывается связанной со всей интеллектуальной историей Нового времени. Начиная с XVII века, вся современная политическая мысль опиралась на понятие общественного договора: именно общественный договор давал начало самому существованию общества. Великой задачей политической философии было помыслить автономное становление общества, не прибегая к какому-либо внешнему гаранту (в частности, религиозного порядка). Но все теории общественного договора, от Гоббса до Руссо, сталкивались с несколькими фундаментальными теоретическими трудностями. Напомним две основные. Первая состоит в том, что теории общественного договора обосновывают принцип гражданского мира, однако не разрешают при этом вопроса войны и мира между нациями. Если общественный договор представляет общество как игру с не-нулевой суммой (все стороны выигрывают безопасность и гражданский мир), то отношения между нациями продолжают рассматриваться как игра с нулевой суммой (выиграть можно лишь то, что теряют другие). Вторая трудность состоит в том, что центральное звено концепции общественного договора – это вопрос об институциировании общества, а проблема регулирования общества не является для нее основополагающей.