Омская гуманитарная академия
Символизм В.Я. Брюсова и Н.С. Гумилева (на примере ранних поэтических сборников)
В.В. Ахтямов
Серебряный век русской поэзии был богат талантами: певучий Бальмонт, религиозный Мережковский, сказочник Сологуб, античник Иванов, младосимволитсты - философ Белый и мистик Блок. Но только двое их них были мэтрами, лишь они смогли стать лидерами, возглавить каждый свое движение, создать сообщества поэтов, спаянных общими идеалами, - Учитель Валерий Брюсов и его ставший мастером верный Ученик, Николай Гумилев.
Валерий Яковлевич Брюсов, «юноша бледный со взором горящим», представитель славной, но обедневшей купеческой фамилии, ворвался в поэтический мир со своим первым сборником стихов «Chefs d'Oeuvre» («Шедевры», 1895). Русские критики беспощадно высмеяли первые поэтические опыты «этого декадентика», считая Брюсова кем-то вроде французских «проклятых поэтов» (П. Верлен, А. Рембо, С. Малларме).
Действительно, молодой Брюсов был одним из первых и преданнейших почитателей творчества французов, многому научившихся у своих кумиров мастерству формы и красоте непривычных для читающей публики образов. Брюсов издал несколько поэтических брошюрок «Русские символисты», в которых участвовали несколько его близких друзей. В программном заявлении молодой поэт Брюсов называет себя впервые «символистом» и объявляет о создании нового направления в русской поэзии.
Те образы, которые создаются декадентскими поэтами, приобретают символическое значение в стихах Брюсова, оттенки, грани непознанного и необъяснимого.
Тень несозданных созданий
Колыхается во сне,
Словно лопасти латаний
На эмалевой стене,
Фиолетовые руки
На эмалевой стене
Полусонно чертят звуки
В звнонко-звучной тишине [3, с. 12].
Непривычные и непонятные еще для русского читателя образы раздражают критиков и вызывают смех и ненависть читающей публики. Для конца XIX в. экзотические краски в поэтических темах Брюсова, их эротическая направленность воспринимаются как вверх непристойности:
Моя любовь - палящий полдень Явы,
Как сон разлит смертельный аромат
Идем: я здесь! Мы будем наслаждаться, -
Играть, блуждать, в венках из орхидей,
Тела сплетать, как пара жадных змей.
День проскользнет. Глаза твои смежатся.
То будет смерть. - И саваном лиан
Я обовью твой неподвижный стан [3, с. 15].
Для молодого поколения, которое станет опорой символизма в России, темы стихов Брюсова дают возможность выделиться среди окружающих. Гимназист Гумилев в анкете («заветном альбоме), которую составляли девочки, пишет, что его любимый цветок - орхидея. Впоследствии, в своих воспоминаниях о молодых годах, зрелый поэт отмечал: «Эффект получился полный. Даже больший, чем я ожидал. Все стушевались предо мной. Я почувствовал, что у меня нет больше соперников, что Таня отдала мне свое сердце» [2, с. 23].
Образы-символы, наделенные особым мистическим смыслом, близким философии Платона, пронизывают ранние сборники Брюсова, в которых проносятся «остров Пасхи» с его тропическими красками, «индийская Годавери», боги и богини Античности, мусульманские святыни, языческие божества Древнего Востока. И как лейтмотив звучит Пушкинское «Amorem canat aetas prima» («Пусть юный возраст поет о любви»). Брюсов сочиняет «все ту же старую сказку», которой «суждено быть вечно юной», но всегда неизменен конец «израненного героя» - смерть от любви:
И вспомнил я любовь… твое непостоянство…
И пальцы разошлись, - я кинулся в пространство! [3, с. 23]
Сам Брюсов, повзрослев, критически относился к своим ранним стихам, но никогда не жалел, что их напечатал. Отлученный от журналов и подвергшийся обструкции у публики: «Я, так сказать, насильственно был принужден руководствоваться только своим личным вкусом, а что может быть полезнее для начинающего поэта» [4, с. 76].
Неизвестный, осмеянный, странный,
Я изведал безмерное счастье,-
Наслаждаться мечтой несказанной
И свободным восторгом бесстрастья [7].
Сборник «Me eum esse» («Это - я») 1897 г. подвел некую черту в творчестве поэта - это была последняя «наивная книжка стихов», ибо стиль и манера мастера уже почти сложились, оставалось в будущем придать всему таланту достойную форму.
Программное стихотворение «Юному поэту» (1886) прозвучало гимном для нового поколения, которое воспрянуло, почувствовав нужность и поддержку своего лидера. Спустя столетие это стихотворение Брюсова прозвучало с новой силой, трансформировавшись в новый гимн, но уже для поколения 80-х гг. XX в. Так, в 1985 г. лидер рок-группы «Алиса» Константин Кинчев в своем рок-гимне «Мое поколение» определил сущность своего поколения:
Мое поколение молчит по углам,
Мое поколение не смеет петь,
Мое поколение чувствует боль,
Но снова ставит себя под плеть
И если ты когда-нибудь
Почувствуешь пульс Великой любви,
Знай,
Я пришел помочь тебе встать [8].
Мы не зря обратили внимание на связь времен; в современной отечественной рок-культуре стих-гимн Брюсова был бы песней-призывом, основой концертной программы, хитом всего творчества, в котором реализуются три завета, оставленные Валерием Брюсовым своим последователям:
- «Не живи настоящим - только грядущее - область поэта».
- «Никому не сочувствуй, сам же себя полюби беспредельно».
- «Третий храни: поклоняйся искусству, только ему, безраздумно, бесцельно».
После стиха-гимна «Юному поэту» поэт снова погружает нас в мир Древнего Египта, где у девочек «мемфисские глаза», где «таинственный мрак» подстерегает нас в скитаниях, где урбанистские образы городов «молчаливо и смутно» взирают на нас «бульварными очами», а «смутные тени» бывших друзей не дают сна и покоя герою. Но все это не мешает лирическому герою упорно стремиться «вперед и вперед», идти своим путем.
В «Tertia vigilia» («Третья стража», 1903) и «Urbit et Orbit» («Городу и миру», 1903) тридцатилетний Брюсов проводит границу, отделяющую его юношеские стихи от зрелых размышлений умирающего старика. Эти две книги стихов были признаны лучшими в его творчестве не только собратьями-символистами, не только широкой читающей публикой, но и критиками, еще недавно презиравшими поэта. Молодые поэты преклонялись перед мэтром и вождем; публика, которая раньше со всей страстью агрессивных эмоций поносила поэта, - теперь боготворила своего кумира.
Сам поэт, обращаясь к своему читателю, говорит:
Мой дух не изнемог во мгле противоречий,
Не обессилел ум в сцепленьях роковых… [3, с. 35]
Он опять в бою, опять зовет нас за собой в свои миры. Но теперь поэт не скрывает, кто он: «Я - вождь земных царей и царь Ассаргадон» (1887), «Я - жрец Изиды» (1900), «халдейский пастух» и «древний скиф» - все роли примеряет на себя лирический герой Брюсова.
Мне сладки все мечты, мне дороги все речи,
И всем богам я посвящаю стих… [3, с. 36]
Историк по образованию, Брюсов раскрывает перед читателем не только картины Древнего Востока и Античности, но и средневековой Руси: «Разоренный Киев» (1898), «О последнем рязанском князе Иване Ивановиче» (1899), «Сказание о разбойнике» (1898).
И еще один гимн-стих «Женщине» (1899) прекрасен в своем восторге, искренности и тайне страсти:
Ты - женщина, ты книга межу книг…
Ты - женщина, ты - ведьмовский напиток…
Ты - женщина, и этим ты права…
Тебе мы служим, тверди гор дробя,
И молимся - от века - на тебя! [3, с. 50]
Как язвительно отмечал критик Ю. Айхенвальд: «Брюсов - далеко не тот раб лукавый, который зарыл в землю талант своего господина; напротив, от господина, от Господа, он никакого таланта не получил и сам вырыл его из земли упорным заступом своей работы… Мусагет его поэзии - вол… труженик литературы… Всегда на его челе заметны неостывшие капли трудовой росы…»[1, с. 387]. В своей рецензии критик порицает именно то, что Брюсов ценил в себе больше всего - труд и работу над стихами. Думая, что уничтожает поэта своей критикой, Айхенвальд забыл великие слова Гесиода: «Нет никакого позора в работе: позорно безделье».
Зрелый Валерий Брюсов, чувствуя приближение старости, погружается в «думы» и «мечты», доводит до совершенства формы всех известных ему ритмов:
Я жить устал среди людей и в днях,
Устал от смены дум, желаний, вкусов,
От смены истин, смены рифм в стихах,
Желал бы я не быть «Валерий Брюсов» [3, с. 71].
Путь поэта пройден, Брюсов все сказал подрастающему новому поколению, он успокоился, перешел на прозу; именно в этот период создаются романы и рассказы, литературной критике отводится все больше времени. И как последним аккордом прозвучал стих:
Неколебимой истине
Не верю я давно,
И все моря, все пристани
Люблю, люблю равно.
Хочу, чтоб всюду плавала
Свободная ладья,
И Господа и Дьявола
Хочу прославить я.
Когда же в белом саване
Усну, пускай во сне
Все бездны и все гавани
Чредою снятся мне [3, с. 84].
В 1905 г. никому не известный молодой поэт Николай Гумилев издает свой первый сборник стихов «путь конквистадоров», который открывается программным сонетом:
Я конквистадор в панцире железном,
Я весело преследую звезду,
Я прохожу по пропастям и безднам
И отдыхаю в радостном саду [5, с. 47].
Молодость, жажда битв, «мечей и поцелуев» сквозит через века к читателю стихов гимназиста Гумилева. Его сказочный, чарующий мир скандинавских героев, «певцов и королей», «Девы Солнца», «дриад и русалок» будоражит воображение. И самое главное, самое ценное для любого поэта - вера читателя во все то, о чем пишет поэт. Все образы, все формы не бутафория, не калейдоскоп символов, а живой и реальный мир, но реальный только для самого героя… Но тогда, в многообразии литературных течении и направлений, поисков новых форм и тем никто не обратил внимание на «еще одну декадентскую книжку», кроме, что чрезвычайно символично, самого …Валерия Брюсова. В журнале «Весы» вождь символистов опубликовал краткую рецензию, где довольно жестко прошелся по стихам начинающего поэта: «В книге опять повторены все обычные заповеди декадентсва… формой стиха г. Гумилев владеет далеко не в совершенстве… Но, - заканчивал Брюсов свою рецензию, - в книге есть и несколько прекрасных стихов, действительно удачных образов. Предположим, что это только «Путь» нового конквистадора, и что его победы и завоевания - впереди» [2, с. 34]. поэт стих творчество литературный
Какие же «прекрасные стихи» и «удачные образы» мы можем увидеть в «Пути конквистадоров». Герой Гумилева, несомненно, рыцарь и искатель приключений:
Жаркое сердце поэта
Блещет, как звонкая сталь.
Горе не знающим света,
Горе обнявшим печаль! [5, с. 49]
или
Я не ищу больного знанья,
Зачем, откуда я иду;
Я знаю, было там сверканье
Звезды, лобзающей звезду [5, с. 50].
Брюсов упрекнул Гумилева в повторении заповедей декадентства, в копировании известных образов и форм; но ведь поэт учится, ему надо черпать вдохновение у своих учителей. В частности, у того же Брюсова:
Он как гроза, он гордо губит
В палящем зареве мечты,
За то, что он безмерно любит
Безумно-белые цветы [5, с. 58].
Как проникновенно новый романтик чувствует грусть и глубину:
Кто знает мрак души людской,
Ее восторги и печали?!
Они эмалью голубой
От нас закрытые скрижали.
Несомненно, что именно благодаря своему первому сборнику Гумилев смог достичь впоследствии мастерства поэтического. Он не изменял никогда своим мечтам и идеалам до конца своих дней. «Путь» юноши-поэта стал «черной меткой» его жизни, так трагически завершившейся в 1921 г.
Открывая следующий сборник «Романтические цветы» 1908 г., благодарный читатель и преданный поклонник творчества Гумилева найдет героя все таким же верным своим заветам юности. На тематику стихов существенно повлияла поездка Николая Гумилева в Италию; образы Античности для всех поэтов были и будут притягательными и неисчерпаемыми: «Император Каракалла» (1906), «Ахилл и Одиссей» (1907), «Помпей у пиратов» (1907).
Образ хрупкой, болезненной, таинственной девушки все резче вырисовывается в стихах Гумилева. Она обворожительна, коварна, по-декадентски красива, мистична и дьявольски прекрасна: «Улыбнулась и вздохнула…» (1908), «Влюбленная в дьявола» (1907), «Смерти» (1908), «Измена» (1907), «Царица иль, может быть, только печальный ребенок…» (1908), «Мне снилось: мы умерли оба…» (1908).
В этом сборнике впервые появляется африканская тема, навеянная Гумилеву кратким посещением в 1907 г. Африки. «Муза странствий» уводит поэта к таинственному озеру Чад:
Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд
И руки особенно тонки, колени обняв.
Послушай: далеко, далеко, на озере Чад
Изысканный бродит жираф [5, с. 93].
Шедевр русской поэзии серебряного века «Озеро Чад» (1907) (первая часть которого более известна как «Жираф») впервые в творчестве Гумилева намекает нам о будущем отходе от символизма, о скором создании нового течения в русской поэзии - акмеизма, о совершенствовании брюсовской экзотической лирики.
Последний символический цикл стихов, созданный в 1907-1910 гг., получает название «Жемчуга» и знаменует собой становление зрелого, талантливого, сложившегося поэта. Витанию в идеях-образах символизма, Гумилев начинает противопоставлять вещность мира, дух реальности. Закончен период ученичества, ученик превосходит своего учителя и выходит в жизнь. Но истинный благодарный ученик помнит все заветы своего наставника: