Данные деформации порождают, по мнению исследователя, не только все сферы, но и уровни правовой культуры и правосознания. Они вторгаются в область специализированных знаний, которыми пользуются граждане и должностные лица, разрушают политические, правовые и нравственные установки, чувства, убеждения, искажают политико-правовое и духовно-нравственное мировоззрение. Думается, что современные деформации правового мышления во многом связаны с транзитивностью социально-политической организации российского общества, ломкой традиционных ценностей и мировоззренческих ориентиров развития, духовно-нравственной дезориентацией и социальной аномией. Все это обусловливает нигилистическое отношение к праву и существующей государственно-правовой действительности. Нигилистическое отношение к политическому порядку и праву, бесспорно, является деструктивным фактором, разрушающим как саму политико-правовую организацию общества, так и её ценность и активизируют процесс искажения правового сознания и т.д.

Общеизвестно, что субъективный состав нигилистических отношений включает отдельных индивидов, склонных в своём правовом мышлении и юридически значимом поведении к деликтивной и криминальной форме реализации своих интересов и потребностей, социальные группы, организованные с целью достижения своих идейных и материальных целей неправомерными, неформальными или аморальными средствами, а также и должностных лиц государства, чиновников, ведомственных управленческих подразделений и т.п.

Иногда к этим группам относят в целом и «управленческо-бюрократический аппарат, руководствующийся легистскими принципами этатиского неправа»⁴⁴.

Вспомним в этом контексте либертарную концепцию В.С. Нерсесянца, в которой он обосновывал, что закон, принятый в этатиских целях, нарушающий формальную свободу, справедливость и равенство, искажает само существо права, его ценность. В свою очередь, действия государственных служащих представляют собой именно нигилистическое отношение к праву, к правовой реальности, инициирующие развитие различных форм внеправовой деятельности органов государственной власти и их должностных лиц.

Кроме того, по мнению известного политолога Д.Е. Фурмана, на постсоветском пространстве закономерно сложились и достаточно успешно воспроизводятся авторитарные имитационные демократические политические системы (Россия, Белоруссия, Туркменистан, Таджикистан, Грузия, Казахстан и др.), довольно часто использующие внеправовые формы государственной деятельности, в которых для легитимации власти осуществляется «ритуализация» избирательной системы, поддерживаются иллюзии всенародных выборов и т.п. В этих системах, с одной стороны, повышается влияние спецслужб на политику, экономику и проч., а с другой - происходит уменьшение формально-правового пространства властных практик, что активизирует и расширяет внеправовую деятельность государственной власти.

При этом активность государственной власти и должностных лиц в публичной сфере все больше напоминает «политические спецоперации», реализующиеся «где-то на грани законного и незаконного (формируя так называемые «плавающие рамки законности» или развивая феномен «ситуативной законности» во властной деятельности и «индикативный характер правовой активности», законность по индикаторам или «статистическую законность» - А.М., Г.Г.) или вообще за пределами закона (формирование неправового пространства властной деятельности - А.М., Г.Г.)… контроль над высшей бюрократией, олигархами и региональными «баронами», их проверки на лояльность… - все эти необходимые для поддержания системы действия по сути своей представляют «тайные операции». Они становятся не чем-то исключительным, а постоянным и важнейшим аспектом любого политического действия»⁴⁵.

Поэтому сегодня на уровне массового правосознания чётко проявляется потребность к восстановлению духовно-нравственных и ценностно-этических стандартов публично-властной деятельности. Причём, по данным многих социально-психологический и иных социологических исследований и опросов фиксируется устойчивый запрос на морально-правовой тип обоснования властной деятельности, в котором вертикаль ценностно-нормативной иерархии выстраивается от духовных, абсолютных истин и доминант к социальным. Законотворческая, правоприменительная и судебная деятельность государственной власти обрамляется нравственным содержанием и духовным долгом. Сильными в массовом восприятии являются те властно-политические формы и правовые средства, опосредующие взаимодействие личности, общества и государства, которые основываются на духовно-нравственном служении и правообязанности, а формально-нормативный аспект общественного порядка трактуется в качестве вторичного, инструментального.

Для современного массового правового мышления «особое значение имеет такая ценность, как «сильное государство». В литературе по авторитаризму она нередко интерпретируется как один из наиболее явных показателей авторитарности. Анализ наших данных показывает, что этот индикатор следует трактовать более осторожно», поскольку он связывается не с авторитарным началом государственной власти, а с морально-нравственным. Поэтому «неоправданно отождествление коммунитаристских традиций нашей политической культуры с собственно авторитаризмом». Ратуя за усиление государственной власти, общество, прежде всего, предъявляет «серьёзный запрос на морально-политические ценности и, в частности, на идеи социальной справедливости», идеократической обусловленности властно-правовой деятельности, обеспечение и реализацию высоких духовно-нравственных (деонтологических) стандартов деятельности тех или иных должностных лиц⁴⁶.

Поэтому в отечественной политической и юридической мысли на протяжении всей истории реальное либо мнимое ослабление государства интерпретируется доктринальным, профессиональным и массовым правосознанием в качестве негативной тенденции, инициирующей деструктивные и конфликтогенные факторы и события, аномические юридические и политические процессы, инволюцию правовой культуры и нигилизм.