Еще одно имманентное свойство видения человека проявляется, прежде всего, в том, что видит он не только, материально-чувственные, контуры вещи, но и логику ее трансформации (выход на сверхчувственное). Конечно, не столько видит, сколько проговаривает, осязает, поглощает ее. Как собственно и сам поглощается в инициатических метаморфозах. Визуальные практики в архаической культуре еще не могут эмансипироваться, иметь претензию на самодостаточность (хотя экстатические видения шаманов тут требуют отдельного исследования). Для этого необходимы специфические культурные условия.
При появлении стабильного излишка, «проклятой части» (Ж. Батай) не только меновая стоимость откалывается от потребительной, но и формируется всеобщая иерархия ценностей. Прежде всего, важным здесь является то, что в этом избытке над существующими потребностями проявляется форма независимости человека от природы. Но в тоже время начинают формироваться другие формы зависимости, поскольку процесс потребления тут начинает опосредоваться распределением. Последнее во всей культуре Премодерна далеко не совпадает с товарообменом (прекрасно показано в работе М. Вебера «Социальные причины упадка античной культуры»), а по-прежнему в определенной мере выражает непосредственность человеческих отношений, хотя эта непосредственность уже имеет репрессивный характер (первопинка). Именно эта непосредственность, хотя и превращенная, позволяет вещи вещать, быть «голосом бытия».
Мера независимости от другого человека (соответственно, зависимости от вещи, которая начинает опосредовать общественные отношения) в ситуации излишка (добавочного продукта) создает условия не только для разделения труда и соответствующего ему феномена «демонстративной праздности», но и «демонстративного потребления». Сфера последнего представлена, в первую очередь, не вещами, а людьми, как показывает американский исследователь экономических институций Т. Вебелен, начиная от жен и заканчивая лакеями (значимость праздных мужчин в услужении своим хозяевам еще более подчеркивает их роскошь и могущество). Инструментальное отношение к миру закрепляется сначала в неравенстве между людьми, которые теряют статус полноправных (граждан), а превращаются в instrumentum vocale (говорящий инвентарь), говорящее орудие труда, как определяет раба Аристотель.
Только постепенно вещи измельчаются, теряют свое «органическое единство» и также становятся только инструментами. Особенно очевиден этот процесс в третьей страте крестьянства. В первых двух стратах, как мы уже видели в работе А. Гуревича, магия вещей сохраняется, именно имея опору не в голой функциональности, утилитарности, а в репрезентации социальной значимости своих владельцев. В «демонстративном потреблении» раскол потребительной и меновой стоимости уже четко прослеживается, но еще при доминанте потребительной стоимости как виде потребности в другом человеке, но уже не как в цели своего существования, а как средстве превознесения своего собственного социального статуса. Недаром в «Горе от ума» А. Грибоедов значимость жениха определяет количеством мускульной силы его крепостных: «Будь плохенький, да если наберется Душ тысячки две родовых, Тот и жених» [3].
Дифференциация социокультурных практик, прежде всего, труда физического и интеллектуального (хотя это весьма неточное высказывание, поскольку труд воина требует не меньше физических усилий, чем работа земледельца, ужасающим примером последнего могут быть спартанские традиции воспитания), точнее управленческого и исполнительного, предполагает разделение процессов производства и потребления (а, соответственно, и наслаждения, которое еще труднее поддается экспликации) процессом распределения. В организации способностей человека это приводит к началу автономизации рационального и чувственного начала. То есть, в субстрате непосредственности переживания человека миром должна пройти реорганизация его чувственных способностей, которые теперь будут не только отвечать за его сродство с миром (хотя еще в премодерной культуре человеческая укорененность в мире не требует каких-нибудь рациональных обоснований, которые, как известно благодаря немецкому мыслителю М. Хайдеггеру, являются симптомом онтологической недостаточности). Чувственное перестает быть единым и его инварианты начинают специализироваться на разных социальных функциях.
Сложность и опосредованность социокультурных структур превращают осязание из чувства локтя ранних форм культуры в отношение принуждения, обладания, в конце концов, пинания, прежде всего, между разными этносами.
В одном (своем) этносе поддержка как форма тактильных практик является гарантией эффективности народного ополчения (сродство слов «фольк» и «полк» в индоевропейском языковом семействе). С другой стороны, после «неолитической революции» (Г. Чайльд) физическое усилие, характерное для осязания (его тяжкость, прежде всего) ассоциируется с производительным трудом и, в первую очередь, земледелием (что ярко выражает былинное сказание о Вольге и Микуле Селяниновиче).
Совместное поедание, а, следовательно, вкус, продолжает оставаться формой установления ритуальной идентичности. Это можно увидеть как в диалогах Платона, так и в русских былинах. Но демографический взрыв, являющийся показателем порога цивилизации (как его характеризует неоэволюционист Г. Чайльд), делает возможным такую форму коммуникации только в очень узких, замкнутых кругах, уже более неисчерпывающей всей полноты все разрастающихся социумов. Кроме того, позитивный смысл ритуала инициации/проглатывания был утрачен вместе с упадком охотничьих практик. Как показывает исследователь волшебной сказки В. Пропп, положительный образ патрона инициации постепенно превращается в злого дракона, Бабу-Ягу, Минотавра.
Можно прийти к выводу, что в премодерной/традиционной культуре формируется доминанта эпифании, то есть аудиовизуального восприятия. Значимость «культуры слуха» в устной традиции не вызывает сомнения. Прежде всего, на это указывает само хайдеггеровское определение вещи как медиума «голоса бытия». На процессе проговаривания, рассказывания (мифе, эпосе, логосе, даже лекции) строится вся система воспитания и образования традиционной культуры, а, следовательно, базовая технология формирования/производства человека. Рудименты этого «положения вещей» сохраняются и в гендерной дифференциации современного человека. Женщина, на плечи которой преимущественно ложится доинституциональное образование ребенка, следовательно, бесконечное произнесение всяких моральных сентенций, как известно, любит ушами. Тогда как мужчина, который затачивается под более социально значимые, институализированные способы ориентации в мире, соответственно, любит глазами.
В определенной мере значимость культуры слуха подчеркивает «право голоса» и поэтому правовые формы цивилизации построены на звуковом восприятии, впрочем, как и моральные. Последнее проявляется особенно в проповеди как поздней христианской организации культа, который не мог ограничиваться только молитвой. В целом «культура слуха», уже вписана в иерархию социальных институтов, но еще остается достаточно нелинейной, диалогичной, требующей большей физической близости, потому что расстояние взгляда предусматривает значительно большую дистанциированность.
Работа видящего глаза начинает отвечать за формирование социальной диспозиции (в ее организационном, утилитарном, гносеологическом, моральном и эстетическом аспектах), которая имплицитно содержит указание на пространственные характеристики. Такие практики социальной стратификации как надсмотр, подозрение, подсматривание, презрение носят во многих индоевропейских языках визуальную нагрузку.
Формой доминирования элитарной организационной культуры становится ее тотальная рационализация, которая также вырастает именно из метафор визуального происхождения. Это, прежде всего, умозрительность, созерцательность и эйдетичность (от греч. ібш - видность, вид, прообраз), также требующие дальнейшего исследования. Безусловно, важную роль в этом процессе сыграла письменность, которая становится ведущей формой трансляции элитарной культуры в Премодерне. Более высокая степень рационализации и линейности, транслируемые в письменном языке, умертвляли живую непосредственность переживания речи, настолько, что Сократ отказывался записать свои рассуждения.
Выводы
символический потребление визуальный практика
В культуре Премодерна сохраняется потребность в другом человеке, но уже не в ближнем, а дальнем, который также необходим как часть совокупного индивида общественной организации. В этом контексте следует упомянуть, что, беря на себя функцию опосредствования в демонстративном потреблении, визуальные практики специализируются не только на социальной диспозиции (и даже стратификации) в работе механизмов целостного восприятия, но и на новых формах социальной интеграции и солидарности. В ситуации утраты непосредственности чувственного восприятия, даже той достаточно дистанциированной формы, которую дает культура слуха (прежде всего в правовой форме), возникает практика театрона (зрелища). Последнее предполагает исключение всякого деятельного соучастия, даже в той форме культового ритуала, который предполагает религиозная мистерия. Человек инкорпорируется в общественное целое, сопереживает ему только техникой взгляда.
Еще более усложняется ситуация в полиэтнических империях Древнего Рима и Византии. Там зрелище еще более утрачивает свое сакральное значение и обретает общезначимость развлечения. Зрелище остается единственным событием, которое соединяет разрозненные классы в единое социальное целое (поэтому классическое требование плебса Древнего мира далеко не случайно). Таким образом, можно прийти к выводу, что смещение потребления в сторону демонстративного, символического потребления сопровождается доминантой визуальных практик.
Список литературы
1. [Электронный ресурс]. - Режим доступа : http://mith.ru/alb/lib/edda/ gur03.htm
2. [Электронный ресурс]. - Режим доступа : http://musa.narod.ru/sheler2.htm
3. [Электронный ресурс]. - Режим доступа : http://az.lib.ru/gZ griboedow a s/ text 0010.shtml