Материал: Вяземский П.А.. Жуковский в Париже

П. А. Вяземский. «Жуковский в Париже»

суетливого и лихорадочного Парижа, он был такое лицо, на котором могло остановиться и успокоиться внимание путешественника, особенно такого, каким был Жуковский. Как политик, как министр, почти управляющий Франциею, он мог ошибаться; он ставил принципы, не в меру выше действительности, а человеческая натура и следовательно человеческое общество так несовершенно, такого слабого сложения, что грубая действительность, le fait accompli, совершившееся событие налагают свою тяжелую и победоносную руку на принципы, на все логические расчеты ума и нравственные начала. Но проиграв политическую игру, он за карты уже не принижался: он уединился в своем достоинстве, в своих литтературных трудах, в своей семейной и тихой жизни. Не то что бойкий и богатый блестящими способностями соперник и противник его по министерской и политической деятельности: тот также проигрался, но, находчивый и особенно искательный, он однакоже не мог найти себе достойное убежище в самом себе. Вертлявый, легко меняющий убеждения свои, он снова начал играть по маленькой, чтобы отыграться и кончил тем, что связался с политическими шулерами и опять доигрался до нового проигрыша, до нового падения. Другие видные лица в Париже, также не могли особенно привлечь Жуковского. Шатобриан, не смотря на свои гениальные дарования, был-бы для него слишком напыщен и постоянно в представительной постановке. Поэт Ламартин, тогда еще не политик, не рушитель старой Франции и не решитель новой, был как-то сух, холоден и чопорен. По крайней мере таковым показался он мне, когда позднее познакомился я с них. Малые сношения мои, также поздне;е, с Гизо были однакоже достаточны, чтобы объяснить и оправдать в глазах моих сочувствие к нему Жуковского.

7

П. А. Вяземский. «Жуковский в Париже»

II

Мы сказали выше, что Жуковский, хотя и мимоходом, но ясно и верно разглядел Париж. Выберем некоторые отметки из дневника его.

Камера депутатов. Равель, председатель, благородная, красивая наружность. Председательствует с большим достоинством и отменным навыком. Заседание было не весьма интересно. Взошел на кафедру Себастьяни. Он ужасно декламировал и декламируя горячился. Il perle eu acteur. От непривычки к дебатам (прениям) французы видят в трибуне сцену, в себе актеров, а в посетителях партер. Нет ничего столь мало убедительного, как пышное красноречие. Одна ясность, одно красноречие положительное и самобытное (l'énoqeente des choses), одно вдохновение вспыхнувшее разом и неподготовленное, могут произвести действие и, что называется, de l'effet. Те же недостатки, которые господствуют в палате депутатов, поражают вас и в театре. С другой стороны, казалось-бы, что французы рождены для публичных прений. Никто не ловит на лету так легко, как француз, каждую мысль, каждое слово. Я это часто замечаю на улице. Спросишь прохожого о чем-нибудь: тотчас готов ответе самый короткий, ясный и приличный. Les Franèais pourraient être très-éloquente, si le désir de produire de l'effet ne détruisait pas l'effet (Французы могли-бы быть очень красноре-

чивы, если б желание метить на эффект не убивало эффекта). Замечание остроумное и глу- боко-верное.

Далее: «Сей дар быстрой понятливости и живой восприимчивости составляет главную вринадлежность характера их, и вместе с тем их недостатков. Натура, при этом, как будто лишила их потребности углубляться в предметы, потому что они так легко постигают и схватывают их. Надобно иметь большой навык слушать и удерживать в памяти слышанное, чтобы с приятностью следовать за дебатами. Я очень многого не слыхал, многого и не слушал, а смотрел на слушающих. Из министров были Виллель, Корбьер, Пэроне и Шаброль. На стороне; министров большинство. Но не смотря на то, во время заседаний, им крепко достается: в глаза судят их без пощады. Эти часы должны быть для них тяжелы; но, кажется, они к этой пытке уже привыкли».

«Несмотря на свой Гасконский выговор, Виллель говорит приятно, ибо просто, и редко позволяет себе фразы. Его антагонист (Гид-де-Нёвиль) горячился как ребенокъ».

«Бенжамен Констан напоминает Фридриха2. Прекрасный профиль, худощав, несколько неуклюж, говори без претензии, но хорошо, ибо также не делает фразъ».

«Был у Дежерандо. Он живет в глухом переулке. Горница, в которой мы были, весьма небольшая; стены покрыты рисунками видов из Италии. Есть и картины, между коими особенно заметны Волхвы и Святое Семейство Перужжио». (Жуковский был страстный любитель и хороший знаток живописи. Эта любовь встречается и сильно отзывается в поэзии его: живописное выражение его всегда верно и превосходно) «На столе стоить прекрасный бюст хозяина, работы Кановы, и бронзовый Наполеона, также Кановы. Дежерандо, лицо доброго философа. Несколько рассеян и задумчив, привлекательной внешности. Он повел нас в школу глухонемых. Пробыли в ней слишком короткое время: с охотою Тургенева (Александра) торопиться нельзя ничего видеть и слышат. Вот в каком порядке устроиваются отношения между наставниками и воспитанниками. Начальные основания: язык движений и соединение понятий с письменными знаками. Сами воспитанники выдумывают свои знаки. Понятия о временах: знак рукою вперед – будущее; знак рукой пред собою – настоящее; знак рукою за себя – прошедшее. В высших классах сами воспитанники помогают учителям и служат монитерами. Но, что меня наиболее поразило, то была девушка глухонемая от

2 Т.-е. живописца Фридриха, которому Жуковский покровительствовал.

8

П. А. Вяземский. «Жуковский в Париже»

рождения и ослепшая на 13-м году. Теперь ей более 13-ти лет. В этом состоянии полного одиночества, она не только сохранила первые воспоминания, но и приобрела новые понятия. Она счастлива внутреннею жизнью, которая вся религиозная. Правда, она окружена такими людьми, которые могут с нею выражаться посредством осязания и которым может она знаками сообщать мысли свои и ответы. Дежерандо взял ее за руку. Она его узнала в минуту и выразила знаками, положив руку на сердце, что это он. Спросили, любит ли ее Дежерандо. Она отвечала утвердительно и прибавила, что сама очень любит его. Я взял ее за руку. Спросили: кто? Она отвечала, что не знает. Знаками сказали, что я учитель Великого Князя Наследника Русского престола. Она поняла. – Спрашивается: что бы она была, естьли бы не пользовалась 13 лет зрением? Теперь предметы имеют для неё некоторую форму; тогда эту форму сообщило бы ей воображение. Они не были бы сходны. с существенным; но все каждый предмет имел бы свой отдельный, ясный знак, и все бы мог существовать язык для выражения мысля, ощущения: ибо язык есть выражение внутренней жизни и отношений к внешнему. Здесь торжествует душа».

«Был на лекции Вильменя. Превосходно о Генриаде и эпопее. Оратор говорил о других эпических поэтах, представляя их историю и историю их гения: изобразил то чем Вольтер не был и то чем он был. Превосходное изображение Данте и Вамоэнса. Сравнение Вольтера с Лукианом (Латинский поэт, автор поэмы: Фарзалия). Вильмень говорит: эпическая поэма есть выражение мысли всего народа, целой эпохи и вместе с тем, высшее творение великого гения. Происхождение Генриады не век Генриха IV, а Вольтеров векъ».

«Поутру писал к Императрице. Обедал у Гизо. – Французы умеют схватывать смешное и выражать его. Они этим наслаждаются. Мистификация есть важное дело для Француза, но он незлостно-насмешлив (malicieux). У нас десятой части нельзя того сделать, что делают здесь, не быв осмеяннымъ». (Разумеется, Жуковский говорить здесь не о нравственных поступках, а об ежедневных явлениях жизни: chez nous on cherche а tourner en ridicule. Ici on est bienveillant: on n'attaque que la prétention). Вот также верная и схваченная на лету заметка.

Паряж самый гостеприимный, снисходительный город. Хозяева дают гостям полную волю жить как угодно и делать что угодно. Не то что в Англии и особенно в Лондоне. Париж издавна такое скопище иностранцев и заезжих, что он успел ко всем и ко всему приглядеться. После Лондона, едва-ли не Петербург самый взыскательный и самовластительный город. Мы иностранцев любим и во многом подражаем им, простой народ также к ним привык; но мы вообще готовы подсмеивать их, во всех обычаях и повадках, которые еще не успели у нас обрусеть и получить право гражданства. Француз человек веселый; Русский насмешливый. Француз иногда осмеивает, но потому, что он смеется; Русский смеется потому, что он осмеивает. Но пойдем опять вслед за Жуковским.

«Поутру в заседании полиции исправительной (police correctionnelle). Дело студентов медицины. Председатель Дюфур. Вопросы неясные и сбивчивые. Тон грубый. Образ расспросов очень пристрастен. Неприличие смешивать политическое с полицейским. Красноречие Французов всегда тенденциозно».

Жуковский в Париже усердно посещал театры. Он вообще любил театр, а в Париже театр более, чем где-нибудь способствует изучению народа, нравов, обычаев, уровня умственных и духовных сил и свойств современного общества. Сказано было, что литтература выражение общества; это так, но не вполне и не всегда. Театр скорее имеет право присвоить себе это определение. Литтература говорить, драма действует. Литтература картина, театр зеркало. Это особенно применяется к Парижу. В старину, Расин гениально выразил царствование Людовика XIV-го с пышностью его, рыцарством, поклонением женщин, со всею его царедворческою обстановкою. В век Вольтера драма была преимущественно философическая. Ныне Корнели, Расины, Мольеры не родятся. Есть таланты в обращении, но эти

9

П. А. Вяземский. «Жуковский в Париже»

монеты до потомства не дойдут: они не обратятся в медали. Нет уже классического чекана, а романтического и не бывало. Драмы В. Гюго пародия на романтизм. Парижский театр ныне есть что-то в роде café chantant. А между тем все Парижское народонаселение живет утром политическими журналами, а вечером спектаклями. Один из главных представителей нынешнего театра, Дюма-сын, все вертится около женщин полусвета, или полумрака, и около седьмой заповеди. И не так, как делали старики доброго минувшего времени, чтобы посмеяться и поповесничать, а с доктринерскою важностью, с тенденциозностью, с притязаниями на ученье новой нравственности. Уморительно-скучно в исполнении: уморительно смешно в преднамерении.

Вот некоторые театральные выдержки из дневника Жуковского. Кажется, чуть-ли не в первый день приезда его был он во Французской опере. «Давали La prise de Corinthe, оперу Россини. Музыка оперы прекрасная, но не новая: все слышанное в других операх его. Пение Французов, после Итальянцев, кажется криком; в их пении более декламации: все что мелодия – крик. Но я слушал с удовольствием певца Нурри. В игре Французов вообще заметно желание, производить эффект жестами и их разнообразием. У Немцев иногда слишком явное старание рисоваться, но игра их вообще проще. Французы скрывают свое кокетство лучше, но за то они беспрестанно на сцене. „Все картина“».

«Балет Joconde. Танцы прелестны, но более всего апплодируют сильным прыжкамъ». «Во Французском театре Адамит и Зенобия (трагедия старика Кребильона, переведенная у нас, кажется, Висковатовым: „Висковатый пред Кребильоном виноватый“, сказал во

время оно В. Л. Пушкин). Трагедия теперь в упадке. Дюшенуа произвела надо мною неприятное впечатление. Она старуха. И не могу вообразить, чтобы когда-нибудь могла быть великою актрисою». (Мнение Жуковского не соглашается здесь с общим Парижским и почти Европейским мнением. Дюшенуа не красива была собою, а между тем, по отзыву многих соперничала с красавицею Жорж, и в некоторых ролях даже побеждала ее. Жуковский в молодости был поклонником актрисы Жорж, во время бытности её в Москве. Может быть, не хотел он и не мог изменить своим прежним впечатлениям и воспоминаниям). «Да, в трагедиях Французских нельзя быть актером (то-есть действующим лицом, хотел сказать Жуковский). Все дело состоит в декламации стихов, а не в изображении всего характера с его нюансами, ибо таких характеров нет в трагедиях Французских. Их лица суть не что иное, как представители какой-нибудь страсти. Как в баснях лев представляет мужество, тигр жестокость, лисица хитрость, так, например, Оросман, Ипполит, Орест представляют любовь в резвых выражениях; но характер человека тут не виден. От этого великое однообразие в пиесах и в игре актеров. Актер должен много творить от себя, чтобы дать своей роле чтонибудь человеческое. Таков был один Тальма. За трагедией следовала забавная комедия: Le jeune mari. В комедии Французы не имеют соперников. Удивительный ensemble».

Нельзя вниманию не остановиться на метком и беглом, но глубоко обдуманном суждении о Французском театре вообще и о Французской трагедии в особенности. Как жарь, что Жуковский не имел времени или охоты посвятить себя трудам и обработке критики. Из него вышед бы первый, чтобы не сказать единственный учитель наш в этой важной отрасли литтературы, которая без неё почти мертвый, или неоцененный капитал.

«Меропа. Застал последнюю сцену и не пожалел. M-lle Duchenois не говорить моему сердцу. Дебютант Varié (кажется, так, в рукописи не хорошо разберешь) в роле Эгиста – несносный крикун. За то и партер без вкуса. Апплодируют тому, что надобно освистывать. Исмена была как бешеная в описании того, что происходило во храме, что совершенно противно натуре. А партер все-таки хлопает, ибо каждый стих отдельно был выражен с пышностью. Франция не имеет трагедии; она во гробе с Тальмою: он один оживлял пустоту и сухость напыщенных Французских трагедий». О Тальме Жуковский говорит на основании

10

П. А. Вяземский. «Жуковский в Париже»

общих отзывов и суждений о превосходной и новыми понятиями обдуманной игре этого актера. Застать его он уже не мог: Тальма умер в 1826 году.

Возвращаясь к несочувственным впечатлениям Жуковского, скажу и я, по воспоминаниям молодости, что игра актрисы Дюшенуа могла и не нравиться Жуковскому, особенно в роле Меропы, потому что m-lle Georges была великолепна именно в этой роле.

Хотя и не совсем кстати, а не могу утерпеть, не передать здесь одно предание. Одна Московская барыня, восхваляя Жорж, говорила, что особенно поражена она была вдохновением и величавостью её, когда в роле Федры сказала она:

Mérope est à vos pieds.

«Давали La dame blanche. Музыка Боельдье прелестная, но пиеса глупая».

«Театр Федо, L'amant jaloux. Музыка Гретри. (Представленная в первый раз в 1778 г.). Музыка еще не устарела».

«В Théâtre Franèais. Le Cid. Почтенный старик Корнель. Простота и сила его стихов. Нет характера. Одни отрывки. Все говорят по-очереди. Многое прекрасно, часто не к месту. После комедия: Les trois quartiers. Простодушие Жоржеты, благородная вежливость графини, пошлость негоцианта, бесцеремонность банкира (ton dégagé), пошлость и плоскость выскочки (parvenu), гибкость прихлебателя (la souplesse du parasite), все было выражено в совершенстве. Смотреть и слушать истинное наслаждение».

Этим заключим мы выдержки из Парижского дневника Жуковского. Разумеется, видел он все, что только достойно внимания: библиотеки, музеи, картинные галлереи; тут он с любовью смотрит и записывает все, что видел – здания, храмы различные учреждения и проч. Дневник его не систематический и не подробный. Часто отметки его просто колья, которые путешественник втыкает в землю, чтобы означить пройденный путь, если придется ему на него возвратиться, или заголовки, которые записывает он для памяти, чтобы после на досуге развить и пополнить. Может статься, Жуковский имел намерение собрать когданибудь замечания и впечатления свои и составить из них нечто целое. Не редко встречаются у него отметки такого рода: «у Свечиной: разговор о Пушвине». «С Гизо о Французских мемуарахъ». Туть-же: «Он вызвался помочь мне в приискании и покупке книгъ». «Разговор о политических партиях: крайняя левая сторона под предводительством Лафайета, Лафита, Бенжамен-Констана. Крайняя правая сторона: аристократия согласна сохранить хартию, но с изменениями. За республику большая часть стряпчих, адвокатов, врачей, особенно в провинции».

Иногда ограничивается он именными списками. Например:

«Обед у посла. Комната с Жераровыми амурами (Gérard знаменитый Французский живописец). Портрет Государя Доу. Великолепний обед. Виллель, Дамас, Корбьер, Клер- мон-Тоннер, Талейран, фельдмаршал Лористон, папский нунций, весь дипломатический корпус; из Русских: Чичагов, Кологривов (брать князя Александра Николаевича Голицына), князь Лобанов (вероятно известный наш библиофил и собиратель разных коллекций), Дивов, князья Тюфякин, Долгоруков, граф Потоцкий».

Жуковский не ленив был сочинять, но писать был ленив, например, письма. Работа, рукоделье писания были ему в тягость. Сначала вел он дневник свой довольно охотно и горячо; но позднее этот труд потерял прелесть свою. Заметки его стали короче, а иногда и однословны. Это очень понятно. Кажется, надобно иметь особенное сложение, физическое и нравственное, совершенно особую натуру, чтобы постоянно и акуратно вести свой дневник, изо дня в день. Не каждый одарен свойством приятеля Жуковского, Александра Тургенева: этот прилежно записывал каждый свой шаг, каждую встречу, каждое слово им слышанное. К нему также применяется меткое слово Тютчева о другом нашем любознательном и методи-

11