УДК 82-1. (09).+821.161.1
Андрогинная природа любви в художественном мире Марины Цветаевой
Лаврова Е.Л.
кандидат филологических наук,
Горловский государственный педагогический институтиностранных языков
Аннотация
Лаврова Е.Л. Андрогинная природа любви в художественном мире Марины Цветаевой. Статья посвящена особенности психофизики Марины Цветаевой, а также влиянию, которое она эта особенность имела на создание художественного мира поэта. Эта особенность психофизики называется андрогинизм, т.е. сочетание в характере, внутреннем мире, манере поведения и творчестве поэта мужских и женских черт. Это сочетание делает творчество поэта гармоничным и мощным. андрогинизм цветаева поэт
Ключевые слова: андрогинизм, любовь, поэзия, художественный мир.
Анотація
Лаврова Е.Л. Андрогінна природа любові в художньому світі Марини Цвєтаєвої. Стаття присвячена особливості психофізики Марини Цвєтаєвої, а також впливу, який вона ця особливість мала на створення художнього світу поета. Ця особливість психофізики називається андрогінізм, тобто поєднання в характері, внутрішньому світі, манері поведінки і творчості поета чоловічих і жіночих рис. Це поєднання робить творчість поета гармонійним і потужним.
Ключові слова: андрогінізм, любов, поезія, художній світ.
Summary
Lavrova E.L. Androgynous nature of love in the art world of Marina Tsvetaeva. The article is devoted to special features of psychophysics of Marina Tsvetaeva, and the influence this feature had to create a fictional world of the poet. This feature of psychophysics is called androgynism, i.e. combination in character, inner world, demeanor, and the poet of male and female traits. This combination makes the work of the poet harmonious and powerful.
Keywords: androgynism, love, poetry, art world.
В психофизике Цветаевой есть что-то колеблющееся между женским и мужским началом. Духовная природа поэта находится в противоречии с её телесной женской оболочкой. Цветаева в своих стихотворениях попеременно отождествляет себя, то с мальчиком или юношей, то с прелестной девушкой: «В огромном липовом саду, /Невинном и старинном, /Я с мандолиною иду/В наряде очень длинном. <…> /Пробором кудри разделив…/Тугого платья шорох,/Глубоко вырезанный лиф/И юбка в пышных сборах./Упавшие колчан и лук/На зелени - так белы!/И топчет узкий мой каблук/Невидимые стрелы». Через некоторое время исчезают и узкие каблуки, и пышные юбки. Перед нами мальчик: «Как я по Вашим узким пальчикам/Водила сонною щекой,/Как Вы меня дразнили мальчиком,/Как я Вам нравилась такой!». Майя Кудашёва-Роллан вспоминает: «У неё было тяготение к женщинам: в Сару Бернар в Париже была настоящая влюблённость. У Марины было вообще тяготение к женщинам, ещё в детстве. Но это не протест против среды, а личное влечение» [1, 57]. Молодая Цветаева то и дело подчёркивает в своей внешности и поведении свершено противоположные начала. Цветаева воспитывалась на традиционных ценностях XIX века: брак, семья, дети. Но кроме традиционного воспитания был ещё и врождённый инстинкт материнства. Цветаева пишет: «Ребёнок - это нечто врождённое, он присутствует в нас ещё до любви, до возлюбленного. Это его воля к существованию заставляет нас раскрывать объятия. Молодая девушка - я говорю о тех, чья родина - Север, всегда слишком юна для того, чтобы любить, но никогда - для того, чтобы иметь ребёнка. Она мечтает об этом уже в тринадцать лет» [2, 781]. Цветаева уже догадывается, что обычное женское счастье это хорошо, но кроме него есть и другие виды счастья, не менее привлекательные, а, может быть, именно для неё более привлекательные, и к полу, роду, семье они не имеют решительно никакого отношения. Постепенно она начинает понимать, что образ жизни амазонки не согласуется с традиционным взглядом на роль женщины в семье и обществе, что черты характера амазонки даны ей для чего-то большего, чем проявление просто жизненной активности в поступках. Цветаева обнаруживает, что и амазонка может оказаться слабой, если её сердце поражает любовь. Глядя на свои стихотворения, лирическая героиня думает о том, что все они вдохновлены любовью: «Лежат они, написанные наспех,/Тяжёлые от горечи и нег./Между любовью и любовью распят/Мой миг, мой час, мой день мой год, мой век». Пенфесилея в трагедии Г.фон Клейста, возлюбившая Ахиллеса и оставившая поле боя, не в силах удержать копья, ибо любовь лишила её сил. Влюблённая лирическая героиня художественного мира Цветаевой переживает что-то подобное, только её копьё - перо: «И слышу я, что где-то в мире - грозы,/Что амазонок копья блещут вновь./ - А я пера не удержу! - Две розы/Сердечную мне высосали кровь». Отдаваясь с головой любовным переживаниям, лирическая героиня понимает, что есть страсть более могучая, нежели страсть любовная. Это страсть к творчеству. А любви упраздняется зов пола. Любовь переживается лирической героиней только как душевное волнение только как пожар души: «Половая страсть, прежде всего - пожар души» [3, 170]. В 1918 году окончательно определяется призвание и служение: «Руки, которые не нужны Милому, служат - Миру. <…> Милый не вечен, но вечен - Мир./Не понапрасну служим». Амазонка меняет меч на лиру, войну на мир. В очерке Цветаевой «Шарлоттенбург» есть эпизод, когда отец девочек, Марины и Аси, И.В. Цветаев предлагает им выбрать на складе гипсовых слепков по две копии с античных мраморов. Четырнадцатилетняя Марина долго выбирает: «…хочу чего-то очень своего не выбранного, а полюбленного с первого взгляда, предначертанного. Что не менее трудно, чем найти жениха. Ах, если бы здесь была голова Бонапарта!» [2, 1039]. После долгих поисков взор девочки падает на одну из копий: «И - вот она! Вот - отброшенная к плечу голова, скрученные мукой брови, не рот, а крик. Живое лицо среди всех этих бездушных красот! Кто она? - Не знаю. Знаю одно - моя!» [2, 1039]. Любовь девочки с первого взгляда - к раненой Амазонке. Однажды на вопрос анкеты о любимой стране Цветаева назвала Древнюю Грецию. Увлечение культурой Древней Греции - не случайно. Это выбор, сделанный по любви. В греческой культуре есть тайна. Эта тайна, по мнению философа В. Розанова, заключается в сексуальной аномалии. Розанов называет эту аномалию Платоно-Сафической: «Без постижения этой аномалии вовсе нельзя ничего постигнуть в греках» [4, 240]. Заметим, что для Розанова аномалия, то для самих древних греков - норма. Тайна любви Цветаевой к Древней Греции кроется не только в великолепии и богатстве этой художественной культуры, но и в близости натуры поэта Платоно-Сафической аномалии, если пользоваться терминологией Розанова. Юная Цветаева открывает для себя тайну древних греков, и - попутно - познаёт свою природу. Её влечёт к образу Амазонки её двойственная природа. С одной стороны, это дева-воительница, храбрая в битвах и беспощадная к врагу. С другой стороны, это нежная, верная, любящая подруга. Юную лирическую героиню раздирают противоречия: «Я женщин люблю, что в бою не робели,/Умевших и шпагу держать, и копьёё /Но знаю, что только в плену колыбели/Обычное - женское - счастье моё». Смирение это надуманное, притворное. Юная Цветаева уже догадывается, что её натуру овечьей не сделаешь, что обычное, женское счастье хорошо бы иметь, но кроме него есть другое счастье - не обычное, не женское, к полу отношения не имеющее. Лирическая героиня художественного мира Цветаевой восстаёт против собственного смирения: «Aeternum vale! Сброшен крест!/Иду искать под новым бредом/И новых бездн, и новых звезд,/От поражения - к победам!/Aeternum vale! Дух окреп/И новым сном из сна разбужен./Я вся - любовь, и мягкий хлеб/Дарёной дружбы мне не нужен». Это бесстрашие Амазонки, бросающейся в бой. Если в детстве любовь есть тайный жар, тоска по любимому человеку, то в юности запрет на сдерживание чувств снят. Тоска преображается в восторг и ликование, в безудержное прославление жизни и любви. Жар становится явным. Стихотворения Цветаевой 10-х гг. переполнены фразами, передающими напряжение битвы. Это «стрелы ресниц», «в этой битве пасть не мне», «суд, разящий, как стрела», «вспыхнут войны» и.т. п.
Личная жизнь Цветаевой складывается стереотипно: муж - семья - дом - дети. Но дух Амазонки не исчез. Он переселяется в тетрадь. Внешние признаки семейного благополучия ещё ничего не доказывают и ни о чём не говорят. Зрелая Цветаева относилась к своему раннему браку, как к катастрофе и пагубе. Внутренне молодая Цветаева не была удовлетворена. Только семейная жизнь - этого ей было мало. В очерке «Кедр» Цветаева скажет: «Человек задуман один» [2, 438]. В дневнике она напишет: «Мне пару найти трудно - не потому что я пишу стихи, а потому, что я задумана без пары, состояние парой для меня противоестественно: кто-то здесь лишний, чаще - я» [5, 462].
У молодой Цветаевой появляется образ: «Голубь чистый и светлый,/Не живущий четой». Она явно отожествляла себя с таким одиноким голубем: «А меня положат - голую,/Два крыла - прикрытием». Полагая, что самой ей не удалось осуществиться как амазонке, Цветаева всматривается в женщин, которые встречаются на её пути. Она ищет Амазонку в других женщинах. И Амазонка ей встречается. Это талантливый поэт Софья Яковлевна Парнок, яркая личность, недюжинная натура. Зрелая Цветаева осознала особенность своей психофизики: «Другие - о, нежные цепкие путы! - /Нет, с нами Эол обращается круто:/ Небось не растаешь! Одна - мол! - семья! - /Как будто и вправду не женщина я!».
Нежная женственность амазонки с неожиданно проявляющимися мужскими чертами внешности и характера, всегда притягательна для Цветаевой. В очерке «Пленный дух» Цветаева любовно описывает облик, манеры, привычки невесты Андрея Белого Аси Тургеневой: «Красивее из рук я не видала. <…> Кудри и шейка, и руки, вся она была с английской гравюры. <…> Весь облик её - лёгкий, женственный» [2, 966]. Цветаева и Ася Тургенева знакомятся: «Из каких-то неосвещённых глубин на слабый ламповый исподлобный свет Ася в барсовой шкуре на плечах, в дыму «anglaises» и папиросы, кланяющаяся - исподлобья, руку жмущая по-мужски. Прелесть её была именно в этой смеси мужских, юношеских повадок, я бы сказала - мужской деловитости, с крайней лиричностью, девичеством, девчончеством черт и очертаний. Когда огромная женщина жмёт руку по-мужски - одно, но такой рукою! С гравюры! От такой руки - такое пожатье!» [2, 966]. Барс на плечах, папироса во рту, крепкое рукопожатие - всё это от амазонки. И недаром вокруг этой барсовой шкуры в очерке столько диалогов, монологов, намёков, эмоций, на три страницы. Впрочем, барс это только повод. Причина этих размышлений - глубже. Главная тема - амазонка, выходящая замуж. И именно это является причиной глубокой тоски и боли: «И, странно (впрочем здесь всё странно или ничего), уже начало какой-то ревности, <…> что вот - уедет, меня - разлюбит, и чувство более благородное, более глубокое: тоска за всю расу, плач амазонок по уходящей, переходящей на тот берег, тем отходящей - сестре» [2, 233]. Цветаева восклицает: «…какое безумие, какое преступление - брак!» [6, 233]. «Красивая, умная, обаятельная, добрая, мужественная и - по-моему зря замужем» [7, 315] скажет Цветаева много позже об одной своей знакомой. Эти же тоска и боль чувствуется в «Письме к амазонке» и «Повести о Сонечке». Причина тоски и боли: амазонка не должна выходить замуж. Выходя замуж, она расу предаёт. Цветаева призывает Асю Тургеневу остаться амазонкой: «Ася, не выходите замуж за Белого, <…> оставайтесь одна, оставайтесь с барсом, оставайтесь - барсом» [2, 234]. Причина этой тоски и боли - любовь: «Между нами уже простота любви, сменившая во мне верёвку - удавку - влюблённости. Я знаю, что она знает, что мы одной породы. Влюбляешься ведь только в чужое, родное - любишь» [2, 234]. И - аргумент: «А со мной, в моей простой любви (А есть - простая?), в моём весёлом девичьем дружестве, <…> ты бы всё-таки была счастливее, чем с ним в Сицилии, с ним, которого ты неизбежно потеряешь» [2, 234]. Здесь Цветаева открыто признаётся, что и она принадлежит к расе или породе амазонок.
Цветаева всегда предпочитала женщин - мужчинам. Амазонка в любви всегда предпочтёт женщину. В молодости Цветаева обнаружила, что и женщины тоже влекутся к ней. Она записывает в дневнике в 1917 году: «Женщины меня изумительно любят. Должно быть, я им всем напоминаю какого-то мужчину» [5, 438]. Цветаева знает, что она для женщин неотразима: «Но, если женщины меня любили - je le leur ai bien rendu!» («я им это с лихвой возвращала!») [8, 82]. Когда опыт любовного общения с женщинами у Цветаевой обогатится отношениями с актрисой Софьей Евгеньевной Голлидей, она запишет в дневнике: «Меня любят исключительно женщины, женщины, которые мало любят мужчин - а может быть - которых мало любят мужчины. - А Сонечка Голлидей? - Нет, не то, не только то» [8, 82]. Когда Цветаева будет писать «Повесть о Сонечке» в 1937 году, она уже переосмыслит свой прежний опыт и напишет без колебаний: «Нет, мою Сонечку не любили. Женщины - за красоту, мужчины - за ум, актёры (males et femelles) - за дар, и те, и другие, и третьи - за особость, опасность особости» [2, 1072]. Подобное притягивало подобное. Цветаева к 1920 году превосходно отдавала себе отчёт в том, что значат для неё женщины её породы: «О, моя страсть к женщинам! Недавно - держу в руках старинный томик гр. Ростопчиной - тут же музыка, мужчины - и - Господи! - какая волна от неё ко мне, от меня к ней, какое высокомерие к тем, кто в комнате, какой - как кожаный ремень вокруг тальи - круг одиночества!» [8, 81]. Цветаеву умиляло, что гр. Ростопчина курила. Умиляло, потому, что она сама была страстная курильщица. Умиляло ещё и потому что гр. Ростопчина курила в те далёкие времена, когда об эмансипации ещё не говорили. Но мы не должны заблуждаться относительно фразы Цветаевой - «страсть к женщинам». Она записывает в дневнике: «Две страсти этой зимы: В. Алексеев и Сонечка Голлидей. Когда-нибудь, в свой час, закреплю это в слове. (Страсть для меня любование и благодарность)» [3, 296]. Страсть к женщинам из этой же категории - любование и благодарность. В 1919 году, размышляя о своих встречах с мужчинами и женщинами, Цветаева записывает в дневнике: «Презираю все свои встречи с мужчинами, кроме Серёжи, Пети С. Эфрона и Володи Алексеева. (Не тех презираю - себя.). О женщинах не скажу, почти всех вспоминаю с благодарностью, но люблю (кроме Аси) только Сонечку Голлидей» [3, 404]. Цветаева вновь и вновь возвращается к теме любви к женщинам: «Моя любовь к женщинам. Читаю стихи К. Павловой к гр. Ростопчиной.
…Красавица и жоржсандистка…
И голова туманится, сердце в горле, дыханья нет. Какой-то Пафос безысходности!» [8, 88]. Пафос безысходности становится понятен из следующей записи: «Но - оговорка: не люблю женской любви, здесь преступлены какие-то пределы, Сафо - да - но это затеряно в веках и Сафо - одна. Нет, пусть лучше - исступлённая дружба, обожествление души друг друга - и у каждой по любовнику» [8, 88]. Сказано это после собственного опыта любви к женщинам. Цветаеву влекло к женщинам, но, она была замужем: «Дурак тот, кто скажет, что к мужчинам меня стремит чувственность. 1). Не стремит. 2) Не только к мужчинам 3) У меня слишком простая кровь - как у простонародья - простая, радостная только в работе. Нет, всё дело в моей душе. В моих жилах течёт не кровь, а душа» [8, 78].
К мужчине её стремила не чувственность, а желание иметь ребёнка. К женщине её стремила жажда любви и душевного общения. Цветаева любовь женщин воспринимала как нечто более глубокое и личное, чем безлично-родовую любовь мужчины: «…встреча двух женщин уже потому глубже, что она вне исконной - безличной - мужской и женской - пены. (А может быть и нет? - У меня!) И если волнение от такой встречи = волнению от встречи мужчины и женщины, любви здесь больше ровно на всю ту пену» [8, 108].
Цветаева повторит эту мысль в несколько изменённом виде в 1932 году в «Письме к амазонке» В этом произведении она назовёт союз двух любящих женщин «совершенным единством» [2, 782]. Но, как выясняется из дальнейшего содержания «Письма к амазонке», у этого совершенного единства существует большое количество физиологических, социальных, психологических и прочих проблем, некоторые из которых, с точки зрения Цветаевой, неразрешимы, например, невозможность иметь совместного ребёнка. Главное признание сделано в 1920 году: «Женщин я люблю, в мужчин - влюбляюсь. Мужчины проходят, женщины остаются» [8, 197].
Цветаева понимала свою самодостаточность. Собственная душа - целый мир, которого вполне достаточно женщине. Цветаева совершенно спокойно переносит отсутствие мужчин рядом с собою: «Когда нет мужчин, я о них никогда не думаю, как будто их никогда не было» [7, 266].
У слишком многих мужчин, по мнению Цветаевой, нет души. Душа это способность переживать, сочувствовать, волноваться, сопереживать, другими словами, болеть. Боль - главный признак наличия души в человеке. Она пишет: «Между полом и умом в нас помещается центр - душа, где всё скрещивается, всё соединяется и всё образуется, и откуда всё исходит преображённым и преображающим. У женщины ещё есть лоно: недра: безграничное материнство, которое часто объемлет душу, а иногда её полностью замещает собой» [8, 393]. Таким образом, женщина, по Цветаевой, обладательница двух сокровищ: души и лона. И как часто души - болевого центра в мужчинах Цветаева не находит. Промежуточной стадии между телом и духом, умом и духом, моста - нет: «Представьте себе пол и ум порознь, не соединёнными мостом радуги-души, с громадной пустотой между ними, преодолеваемой только резким прыжком от сексуальности к интеллектуальности. Представьте мужчину с «коллегами» и с «любовницами». Это не Казанова, это он, кто вас бросил и смертельно оскорбил» [8, 395]. По Цветаевой, у мужчин и женщин поровну - тела и сердца: «Потом бездна, у мужчин - дух, у женщин - душа» [7, 410, 181]. Сравнивая женщину и мужчину в их отношении к любви, Цветаева уверяет, что женщины говорят о любви, и молчат о любовниках, а мужчины - ровно наоборот. Они предпочитают не произносить слово «любовь», «как снижающего их мужской престиж бездушия» [3, 66].
Вот признание зрелого поэта, которое является апофеозом отношения к мужчинам. Оно сделано, между прочим, в письме к А. Бахраху от 28 августа 1923 года, в котором она сообщает, что совершает прогулки по лесам и горам с одним приятелем. Приятель - молодой князь Оболенский: «Это - странная дружба, основанная на глубочайшем друг к другу равнодушии (ненавидит женщин, как я - мужчин), так дети дружат, вернее - мальчики: ради совместных приключений, почти бездушно» [9, 588]. У князя Оболенского была нестандартная сексуальная ориентация.
Но не только за отсутствие души ненавидит Цветаева мужчин. Мужчины, по её мнению, любят в женщине не душу, а тело. Это Цветаеву обескураживает и раздражает. В письме от 7-го марта 1925 года к О.Е. Колбасиной-Черновой Цветаева утверждает, что Розенталь (богатый ювелир) в неё не влюбится: «Сильнее души мужчины любят тело, но ещё сильнее тела - шелка на нём: самую поверхность человека (А воздух над шёлком - поэты!)» [9, 729]. Логично предположить, что тот, кто не имеет души - душу любить и не может.
Есть и ещё причина, по которой Цветаева смотрит на мужчин, как на существа, ограниченные в своих пристрастиях: «Если бы мужчины влюблялись: теряли голову - от сущностей, они бы теряли её и от семилетних, и от семидесятилетних. Но они влюбляются в прерогативы возраста. Семнадцать лет, значит, то-то и то-то, возможно, а та же три года назад, та же!!! - и не посмотрят, головы не обернут. Весьма расчётливое теряние головы, вроде 12% помещения капитала (от 4% до 20% это уже дело темперамента - qui ne risque rien ne gagne rien, qui risque peu [кто ничем не рискует, тот ничего не выигрывает; кто рискует малым] - и.т. д.) Но - всегда с %» [3, 134].
Свою двойственную породу Цветаева обнаруживает на каждом шагу до конца жизни. В письме к Тесковой от 1937 года она сообщает, что начала писать новую повесть: «Пишу свою Сонечку. Это было существо (женское), которое я больше всего на свете любила. Может быть больше всех существ (мужских и женских). Узнала от Али, что она умерла» [9, 454].
В следующем письме Цветаева продолжает развивать эту тему: «Всё лето писала свою Сонечку - повесть о подруге, недавно умершей в России. Даже трудно сказать «подруге» это просто была - любовь - в женском образе, я в жизни никого так не любила, как её. Это было весной 1919 года - это была весна 1919 г.» [9, 455].
В женственной Сонечке Цветаева ценила неженственные черты характера черты амазонки: отсутствие кокетства, трезвый ум, сильную волю, твёрдый и решительный характер, высокий уровень работоспособности в избранном ими виде деятельности.