210 Издательство «Грамота» www.gramota.net
ISSN 1997-292X № 3 (17) 2012, часть 1 209
УДК 130.122
Кафедра философии и методологии науки Башкирский государственный университет
АСПЕКТЫ САМООПРЕДЕЛЕНИЯ ЛИЧНОСТИ И ОБЩЕСТВА©
Айбулат Римович Янгузин
«Познание духовного “Я” есть самое конкретное, а потому самое высокое и трудное» [1, с. 6]. Конкретность проявляется, на наш взгляд, в том случае, когда мы обращаемся к проблеме оснований «Я», личности. Само существо человека связано с осознанием им идеи собственности. Ведь мы достаточно чётко отличаем «себя от своего»; все свои мысли, чувства, желания, потребности мы определяем как свои и отделяем от того, кому они принадлежат, т.е. отделяем от себя как мыслящего и желающего существа. Итак, даже в сфере духовной, внутренней жизни мы обретаем некую личную собственность. «Я» по большому счёту есть нечто стабильное, то, с чем невозможно обменяться. «Я» нерушимо, и всё же мы постоянно обращаемся к «Я», которое имеет модусы, определённые состояния, включая сюда и социальные. Мы говорим: «Мои мысли, мои чувства, этот поступок мой». Да и о своём теле мы говорим: «Моя рука, моя голова и т.д.» Так, мы полагаем свои, т.е. принадлежащие только нам, наши составляющие - телесные и духовные. Таким образом, становится ясным, что «Я», с одной стороны, есть глубинное основание социальности и духовности, а с другой - возникает вопрос: а какой природой обладает «Я»? Подлинное «Я» глубже, но не богаче социального, т.е. хотя и находится в сфере самосознания и проявляется антиномично, но тем не менее «задаёт» саму социальность. Подлинное «Я» не подвержено идеологическим иллюзиям и т.д., а наоборот, всё это должно быть преобразовано и поставлено на службу человеку, людям в их личностной уникальности. Вместо «частичного», «абстрактного» индивида должен развиваться человек-индивид «универсальных потенций», воплощающий в себе все накопленные духовные потенции рода, его умения, знания, таланты. Таким образом, концом «предыстории» должна стать высокодуховная личность или «свободная индивидуальность, которая основана на универсальном развитии индивидов и на превращении их коллективной, общественной производительности в их общественное достояние» [Там же, с. 100].
Отдавая приоритет активности людей, практически действующих и тем самым как бы толкающим вперёд человечество, преодолевая его относительно стационарные, косные или закреплённые формы, необходимо уделить внимание и внешним «движущим» силам.
Эта мысль становится особенно актуальной сегодня, когда ценится только понятное, приятное и удобное, когда господствует примитивный человеческий рассудок, исходящий лишь из того, что он непосредственно видит.
Социокультурное значение и смысл нации, в служении которой раскрывает себя личность, мало кто видит. Сегодня деньги «застилают» глаза практически всем. Но тем не менее возрождение национального духа, последним основанием которого выступает духовная конституция нации, является в этом вопросе решающим. Не буржуазный дух, а дух коллективизма, сотрудничества, открытость сознания выступают подлинной основой национального и духовного возрождения. В принципе об этом и должна идти речь, когда мы говорим о национальном измерении «достойной жизни». Российский народ, устремлённый к миру, к неземной красоте, восстающий против того, чему служит и перед чем преклоняется примитивный человеческий рассудок, мечтает о достойной жизни, атрибутами которой являются нравственность, уважение к другому «Я», коллективизм, чувство открытости сознания. Основываясь на данных качествах, можно, как мы полагаем, возродить всю нацию в целом! Ведь её последним основанием выступает не только язык (это - способ национального возрождения), но и духовная конституция, включающая в себя национальный характер, все лучшие нравственные силы народа и человека как носителя народного духа.
Возрождение современной России невозможно вне развития личности и её свободы. Россия - это социокультурное пространство, где своеобразным образом «пересекаются» восточные и западные культурные магистрали. Когда Шеллинг говорил о «великом назначении» России, о том, что ожидает от неё «великих услуг для человечества», то он имел в виду, что Россия не может идти ни вправо, ни влево, ни вверх, ни вниз, у неё - особое измерение. Ей не надо «врастать» также в Запад, а лучше всего войти с ним в умственный и нравственный союз. Духовная сила России - в философии любви, сила Запада - в наличии логических систем знания.
Философия - это форма внутренняя, не имеющая самостоятельного выхода вовне. Для воплощения в жизнь ей необходима ещё одна, внешняя форма - язык, который она обнаруживает либо в науке, либо в искусстве. Западные философы всегда стремились к систематической форме выражения своих взглядов, но это вовсе не означает, что в науке системность выступает панацеей от всех бед.
Поэтому далеко не случайно интеллектуальный космос России отличается от Запада тем, что человек здесь не превращает себя в машину (даже для размышления); он не просто удовлетворяет свои желания, а имеет их, причём самые разносторонние. Россияне, реализовав себя в фундаментальной науке, в поэзии и литературе, в музыке и художественном творчестве, устремлялись, прежде всего, к тому, что возвышает человека над самим собой, к тому, что в воображении, которое есть великий конструктор, преодолевает все мерзости этого мира, а значит, они всегда думали об идее Личности.
Духовно-культурный космос России всегда определялся тем, что люди стремились мысленно поставить себя на место других и мыслить в согласии с самими собой, причём вполне самостоятельно.
Но в то же время глубочайший онтологизм мышления, ориентация на дух соборности, софийности и героическое подвижничество в самых различных сферах мысли и жизни есть важнейшие характеристики российского духовного пространства, причём как в отдалённом прошлом, так и в настоящем.
Соборность не исчерпывается понятиями общественности и социальности, общечеловечности. Социальными идеями полна вся французская литература; общественности достаточно много в Англии или в Германии. Российская соборность - предельное основание всей действительности, которая в отличие от реальности не поддаётся конструированию, а выступает как глубокая потребность каждой личности, потребность облагородить наш общий братский род.
По мнению В. Д. Губина, философское исследование любви, прежде всего, связано с анализом «формальных, “чистых” условий любви вообще как человеческой способности, как инварианта, остающегося неизменным в различных культурных формах, в различных исторических эпохах» [3, с. 232]. Ему возражает Ю. Б. Рюриков, который также обоснованно считает, что с течением «времени менялись люди, другими делались уклад их жизни, их психология. И наверно, нельзя выводить общие для всех эпох античности правила, думать, что любовь была в них одинаковой, равной самой себе» [Там же, с. 16]. Однако эти два, казалось бы, противоположных друг другу мнения фиксируют на самом деле две стороны одной сущности: любовь как чувство идеальной основы личности и любовь как многообразиееё форм, заключённых в этой основе.
Признавая то, что истинная любовь сопряжена с уважением (правда, можно уважать человека, но не любить его), тем не менее отметим, что по своей сути она антипрагматична и неподвластна разуму. Чисто чувственное наслаждение хотя часто и сопровождает любовь, но его объект при этом стареет; настоящая же любовь - никогда, её не разрушает даже время. Помимо всего прочего, любовь как бы «случается с нами», т.е. как бы входит в нашу жизнь независимо от нас.
Итак, для того, чтобы любовь была чувством, необходимо, чтобы она представляла собой нечто хрупкое, немощное и зависимое, но поскольку любовь есть одно из проявлений человеческой свободы (никто не может нас заставить любить), она хорошо понятна разуму и сближается некоторыми философами с разумом.
Красота - истинный «приют» любви человека. Человек занят поиском красоты, хотя её в то же время и боится, испытывает метафизический страх перед ней. Этот вид страха, связанный не только с боязнью утратить прекрасное и совершенное, но и с метафизической боязнью расстаться со своим спокойным и невозмутимым бытием, является в то же время важнейшей ценностной ориентацией личности (а данная ориентация есть определённое размышление, рефлексия над вечными ценностями). В этом, быть может, заключается глубочайшая тайна невинности. Она есть в то же время и страх, но страх метафизический, философский.
Данный страх вовсе не вызван каким-либо предметом. Предмет страха - именно ничто. Страх есть та форма, в которой сознанию человека дано ничто. Именно ничто побуждает личность человека выйти из состояния невинности и стать, таким образом, духом.
Нам думается, что в предельном своём выражении социальный страх может явиться причиной жизненных ориентиров человека. Но он вполне может стать причиной и его смерти.
Социальный страх, связанный с чувством утраты прекрасного и совершенного, образует основной системообразующий элемент мыслительного акта, связанного с подсознанием человека. Речь, конечно, идёт о неком предрефлексивном состоянии. Человек всегда как бы «тяготеет» к приключениям и к загадочному. Этот вид страха составляет существенную принадлежность человека. В данном отношении можно сказать, что чем меньше развит дух, связанный со способностью трансцендирования за границы обыденного опыта, тем меньше страх.
В метафизическом страхе проявляется духовная обеспокоенность человека. Объект рождает у человека двойственное отношение. Он отталкивает, пугает его, но вместе с тем манит, притягивает. Сегодня метафизический страх практически ушёл из жизни человека. Человек стал меркантильным, он живёт по принципу обладания. Современный человек уже, как нам думается, практически не способен отдавать своё кровное, жертвовать своими интересами и тем самым способствовать улучшению жизни всего рода.
Но человек всё же сам тайно любит то ничто, которым он духовно обеспокоен, к которому стремится.
Будущая перспектива справедливого общественного строя манит его тем больше, чем больше он стремится утратить данную перспективу.
Тоска по справедливому миру есть нечто «свежее». Она стремительно «изгоняет» из души человека страдания, не являющиеся метафизическими, духовными, подлинно нравственными. Эта нравственная в своей сути тоска есть социальная и духовная стихия, составляющая «субстанцию» человека и его историю. «Сердце» человека при этом оказывается как бы «ввергнутым» в социально-метафизическое томление. Человек становится, точнее сказать, ставится в индифферентное отношение ко всему мирскому, эмпирическому.
Но вместе с тем в данном состоянии бессилия как раз и заключается та духовная сила, которая позволяет представить именно ту красоту, которую не видит привычный взор, не захватывает воображение.
Итак, ценность, с которой связана высокодуховная личность, заключается в способности человека духовно перестраивать, облагораживать мир. Сегодня необходимо заботиться о прокладывании нравственных, духовных магистралей в необозримую даль. Истинная духовная красота никогда не ограничивается пределами видимых предметов. Человеку чаще всего нравится, его привлекает именно внутренний образ любимого «Я», а не видимый. Именно по этой причине он стремится к «светлому» будущему. Ведь это будущее приоткрывает как раз лучшие внутренние качества людей, которые всеми силами стремятся к справедливости.
Высокодуховная личность, выраженная нами в идее «Я», есть некая «точка», одновременно избыточная и недостаточная по своему смысловому наполнению. Личность никогда не тождественна себе; более того, она является личностью постольку, поскольку постоянно, преступая границы своего внутреннего, духовного «Я», преодолевает его онтологическую неполноту, высвобождает из себя индивидуальность. Ведь дух связан в основном с силой нравственного воления, долженствования, а личность есть еще и душа, совокупность душевных свойств, без которых невозможно осуществление подлинной духовности.
Ориентация на духовное богатство составляет главную особенность существования ценностного мира высокодуховной личности (к числу этих ценностей относятся: критическое (творческое) мышление, свобода от вещизма, способность не только тосковать, но и стремиться к социальному и внутреннему совершенству, духовная обеспокоенность за своё будущее).
Народ российский характеризуется, на наш взгляд, также и идеей жертвенности. Наши люди в самых сложных ситуациях умели ограничить свои эмпирические чувства, а тем самым подняться в сферу духовного, «сверхчувственного» бытия. Ведь чем больше предмет удалён от чувства, тем сильнее избегается пресыщение как необходимое следствие удовлетворения животного инстинкта. Этот отказ от низменных вожделений оказался важнее всех последующих достижений культуры.
Можно, конечно, заметить, что стремление к «сверхчувственному» в корне противоречит онтологизму нашей отечественной души, которая весьма мало интересуется внутренним субъектом, внутренним миром личности, трансцендентальным или гносеологическим «Я». Ведь это «Я» есть нечто чисто духовное или «сверхчувственное» бытие. Однако дух онтологизма проявляется в идее служения будущему, в тоске по справедливости, правде, красоте и истине. Наши народы, о чём говорил и Шеллинг, имеют великое будущее, так как не утратили «живой души», экзистенциальной свободы личности, т.е. они объединяются не только территориально и юридически, но и на основе общих мыслей, идеалов, нравственного роста. А нравственная жизнь есть такая действительность, которая не подчиняется воздействиям извне. Духовнокультурному космосу России нет необходимости куда-то «врастать», подчиняться какому-либо типу цивилизации. Этот космос, пропитанный идеей высокодуховной личности, обладает самоценностью, которую необходимо понимать и уважать.
Достоинство человека и его духовной жизни, для которой характерна потенция самоопределения, с которой человек постоянно соотносит себя, раскрывается в культурно-символической «сети» отношений взаимного признания.