А.В. Никитенко - читатель и критик романа И.А. Гончарова «Обломов»
Э.М. Жилякова, К.К. Павлович
Исследуется рецепция А.В. Никитенко романа И.А. Гончарова «Обломов» по материалам хранящегося в Научной библиотеке Томского университета книжного собрания профессора. Анализируются читательские пометы владельца на первом издании гончаровского текста, который был подарен ему лично автором. Рассматривается вопрос о специфике восприятия А.В. Никитенко художественного таланта И.А. Гончарова и трактовки образа Обломова с учетом категории синтеза, унаследованного русским писателем от Н.И. Надеждина.
Ключевые слова: А.В. Никитенко, И.А. Гончаров, «Обломов», личная библиотека, Н. И. Надеждин, синтез.
Aleksandr Nikitenko as the Reader and Critic of Ivan Goncharov's Oblomov
Keywords: Aleksandr Nikitenko, Ivan Goncharov, Oblomov, personal library, Nikolai Nadezhdin, synthesis.
The article discusses Aleksandr Nikitenko's new understanding of Ivan Goncharov's novel Oblomov (1859). The reception of the iconic text of Russian literature by Goncharov's contemporary is presented for the first time. It is done on the material of Nikitenko's personal book collection, which is stored in the Rare Books Department of the Research Library of Tomsk State University. The personal relationship between Nikitenko and Goncharov, which has not yet been a research object, provides valuable material for studying the historical and literary process of the mid-19th century and the aesthetic searches of the Russian writer Goncharov. Oblomov's Dream as an ideological explanation of Goncharov's vision of Oblo- movism attracts the attention of Nikitenko as a reader. He made a huge number of notes in this fragment of the novel. Goncharov's aesthetics, based on the philosophical category of synthesis, the interdependence of romantic and realistic principles within the framework of the literary text, was an important component of the aesthetic and historiosophical position of Nikitenko, who proclaimed these ideas. Nikitenko's notes demonstrate the reader's attention to the problem of “childhood” in philosophical and artistic terms, which is why marginalities associated with the folklore principle and the idyllic atmosphere in Oblomov's Dream are important. Reading Oblomov, Nikitenko pays close attention to the period of the early development of humankind, characterized by the flourishing of the epic. He, as a reader, is interested in the problems of the upbringing of a modern novel's hero, a Russian gentleman, who is surrounded by “others” (Stolz, Olga). Nikitenko's marginalia in Goncharov's novel indicate his interest in issues related to the national character. In the literary text, the idealist philosopher Nikitenko notes an epic component manifested in the image of Oblomov's life, a patriarchal one. In the artistic vision of the hero, Nikitenko notes a synthesis of criticism with the ideal. Thus, he reveals a dialectical position regarding the protagonist of the novel. Attention to the image of Stolz as the next stage of human development in its social manifestations and functions is presented in the form of pencil marks. However, judging by the last marks in the novel, it becomes obvious that heroes such as Oblomov, who are the essence of a national character, are not adapted to reality that requires an active hero, but at the same time they are the embodiment of the best features of the Russian national character.
никитенко роман гончаров
Имя А.В. Никитенко в истории становления и развития русской эстетико-философской и критической мысли первой половины XIX в. занимает особое место, а ярким репрезентантом творческой и профессиональной деятельности профессора является его личная книжная коллекция [1], хранящаяся в отделе рукописей и книжных памятников Научной библиотеки Томского государственного университета. В этом собрании, насчитывающем более 1,5 тыс. названий в 2,5 тыс. томах, предсказуемо доминируют издания по литературе и словесности. Особенная гордость профессорской библиотеки - «первые и прижизненные издания сочинений писателей, составивших цвет русской литературы XIX в.» [2. С. 24].
Широко развернувшаяся в 1830-1840-е гг. теоретико-критическая деятельность Никитенко была тесным образом связанна с фигурами В.А. Жуковского, А. С. Пушкина, Н.В. Гоголя. В середине века она приобрела характер целостной системы, в основание которой легла концепция эстетического синтеза - «поэтического реализма». Суть этой идеи находит рефлексивное отражение на страницах пристально изучаемых Никитенко книг, среди которых оказываются и произведения И. А. Гончарова, в частности роман «Обломов» (1859 г., в 2 ч.) с дарственной надписью на форзаце первого тома: «Любезнейшему другу Александру Васильевичу Никитенко в знак чувств от автора. 15 октября 1859» [3].
История тесных и дружеских личных взаимоотношений Никитенко и Гончарова берет свое начало именно в 1850-е гг. В 1854 г. писатель преподносит уже именитому профессору отдельный оттиск главы «Манила» из книги «Фрегат “Паллада”», сопровождая свой дар словами: «Александру Васильевичу Никитенко от путешественника» [3. № 150515]. В течение последующих четырех лет точно таким же образом в библиотеке Никитенко окажутся сначала еще одна глава - «На Мысе Доброй Надежды» (1856) [Там же. № 23747], а затем полное отдельное издание путевых очерков (1858) [Там же. № 29491]. Примерно в это же время в дневнике профессора появляется первое упоминание имени Гончарова (запись от 24 ноября 1855 г.). Дополняет эту картину самое раннее из известных писем писателя: 2 февраля 1856 г. он приглашает «почтеннейшего друга Александра Васильевича» вместе отобедать «в кругу добрых приятелей Тургенева, Боткина, Майковых, Краевского etc. etc.» [4].
Впервые с романом «Обломов» Никитенко познакомился за год до начала его публикации. Произошло это во время одного из авторских чтений в обществе близких людей. В дневниковой записи от 10 сентября 1858 г. он замечает: «Вечером у Гончарова слушал новый роман его “Обломов”. Много тонкого анализа сердца. Прекрасный язык. Превосходно понятый и обрисованный характер женщины с ее любовью. Но много такого еще, что может быть объяснено только в целом. Вообще в этом произведении, кроме неоспоримого таланта, поэтического одушевления, много ума и тщательной, умной обработки. Оно совершенно другого направления, чем все наши нынешние романы и повести» [5. С. 34]. Критик не случайно отмечает особую индивидуальность гончаровского романа в общем потоке современной литературы, находя в нем отклик на собственные представления о содержательных основах произведения словесного искусства, которые в противовес последователям «натуральной школы» виделись им в гармоничном сочетании изображения отрицательных сторон действительности с поэтизацией положительного начала («поэтического одушевления»).
Самая первая помета Никитенко на страницах «Обломова» связана с номинацией главного героя: проявляя интерес к этому образу, он заштриховывает его имя и отчество голубым карандашом. Однако пристальным вниманием читателя отмечена другая часть романа - знаменитая девятая глава «Сон Обломова», напечатанная в 1849 г. в «Современнике». Этот текст является идейным объяснением всего произведения, он сосредоточивает в себе суть национальных и общечеловеческих представлений писателя. В «Сне Обломова», где возвышенная романтическая фигура главного героя соотносится с реальностью жизни, в полной мере проявилась концепция творческого синтеза, воспринятая Гончаровым от профессора Н.И. Надеждина в годы учебы в Московском университете (1831-1834).
Надеждин и Никитенко, родившиеся в одном и том же 1804 г., возросшие на наследии русской и немецкой романтической эстетики, почти одновременно выступили с программными речами о художественной манере (в широком смысле) в современном искусстве В 1833 г. Никитенко была опубликована «Вступительная лекция российской сло-весности о происхождении и духе литературы», прочитанная им годом ранее в Санкт-
Петербургском университете. Практически одновременно на торжественном собрании Московского университета Надеждин произносит «Слово о современном направлении изящных искусств». Этот текст в отдельном издании 1833 г. с пометами Никитенко сохранился в его библиотеке [3. № 322110].. Оба они занимали диалектичную, сложную позицию в отношении реалистического метода и в поисках совершенной художественной формы развивали идею синтеза.
Надеждин в своих трудах говорил об особом «поэтическом духе», который слагается из двух разных стихий - классической (натуральной) и романтической: «...что же должно оставаться для гения? Соединить идеально одушевление средних веков с изящным благообразием классической древности, уравновесить душу с телом, идею с формами, просветить мрачную глубину Шекспира лучезарным изяществом Гомера!» [6. С. 50]; «Это должно быть внутреннее, живое слияние общих полюсов бытия, общих элементов творчества!» [Там же. С. 51].
Никитенко выстраивал свою эстетическую систему в тех же, идущих от Фр. Шеллинга, координатах: от начала развития человека, через эпическое к роману, в конечном итоге - к синтезу идеального и реального. В его теоретической работе, зревшей и складывавшейся на протяжении долгих лет преподавания в университете, - «Мысли о реализме» (1872) изложена позиция по отношению к идеализму и реализму в художественной литературе. Никитенко называет «синтетический» принцип предельно адекватным для современной литературной ситуации, считая его «разумным реализмом»: «В разумном реализме нет ничего такого, что исключало бы идеализацию, и в разумной идеализации нет ничего противоречащего разумному реализму» [7. С. 37]. Категория синтеза в его понимании оказывается родственной многомерности жизненной правды.
Заявленная Надеждиным необходимость «уравновешивания» и «соединения» была усвоена и развита Гончаровым в качестве закона, требовавшего всеобщего и взаимного проникновения классического и романтического как непременного условия художественности. Писатель воспринял эти категории не как стилевой прием, сочетающий разнородное, а как идейно-художественную систему. Главное же отличие представлений Надеждина и Гончарова состояло в том, что синтез в понимании первого был прежде всего связан с категорией «чистой» эстетики. У писателя же на первом месте всегда стояла «одушевленная» поэзией действительность, а внутренний импульс к осмыслению мира как гармонии оказывается возможен посредством живописания - пластичного, колоритного, многогранного.
Вся трилогия Гончарова, а также и книга «Фрегат “Паллада”» демонстрируют двойственную позицию писателя в вопросах о романтизме. Он активно использует соответствующие образы, мотивы, штампы, создает портреты и пейзажи в духе высокого и чувственно-возвышенного, но при этом ведет активную полемику с поэтом-романтиком В.Г. Бенедиктовым (в третьей главе путевых очерков). Положительный метод искусства для писателя связан с уравновешиванием двух крайностей классического и романтического мировидения.
В упомянутой статье «Мысли о реализме» Никитенко в качестве достоинства Гончарова закономерно отмечает «чувство меры», понимаемое как свобода от утрирований и прикрас: «Его отличает, между прочим, весьма важное качество - особенный такт и знание меры, которые должны были бы предохранять его от всякой крайности, если бы он оставался им верен. Он не предубежденно, но тенденциозно смотрит на природу, на человека, на своё общество, и эта художественная правота и бесстрастие спасали его долго от преувеличений того, что в природе может показаться не прекрасным, а в людях постыдным...» [7. С. 47-48].
Пометы Никитенко на романе «Обломов», таким образом, дают представление о его эстетической критике и одновременно оттеняют наиболее характерные черты художественной манеры Гончарова. Центральная тема его рецепции - пути развития человеческого духа и судьба современного романного героя.
В названной выше речи «О происхождении и духе литературы» Никитенко исходит из того, что именно в слове аккумулируются все нравственные начала. Он представляет язык как мерило и выразитель духовного, однако, по его мысли, полнота этического может быть проявлена только в литературе, «ибо бытие её определяется особенным, положительным воззрением на человека» [8. С. 13-14]. Основы историософской концепции Никитенко, как и Гончарова, связаны с едиными истоками всего живого сообщества: «Каждый народ есть чадо одного и того же человечества» [Там же. С. 14].
По логике Никитенко, любой народ должен существовать «совокупною деятельностью всех своих способностей» [Там же. С. 16], и тогда в результате этого «гармонического» синтеза возникает «образованность», которая представляется «особенной ветвью» литературы. Пересекаясь с Надеждиным, сделавшим народность одним из главных компонентов своей эстетической системы, он детство называет временем раннего развития человечества, которое характеризуется расцветом эпопейного периода и выражает «жизнь целого». Тема детства, к которой и приковано его читательское внимание на «Обломове», соотносится с историософской концепцией возрастов наций. Не случайно в статье Надеждина «О современном направлении изящных искусств» Никитенко отчеркивает текст, посвященный анализу этого этапа в жизни человечества: «То был период совокупного, неразделенного кипения всех элементов, из коих слагается целость нашей человеческой природы! Тогда всё поглощалось чувством: и потому всё было одушевленное, восторг, религия! <...> Сия гражданственность кристаллизовалась в очарованных иерархических формах; сие просвещение расцвечивалось пестрыми фантастическими мечтами <.> изящная творческая деятельность во времена первобытного младенчества отличалась стремлением к безусловному, неограниченному проявлению своей внутренней полноты, в её нераздельной, всеобъемлющей целостности» [9. С. 28].
Судьба современного героя - «чада Природы» - для Никитенко связана с представлением эпического (Эпопеи) в современности. Именно в ней решается проблема человеческой судьбы. Эпопея понимается им в искусстве как состояние духа, существование целого, выражающее «полноту жизни» [8. С. 30], что напрямую соотносится с художественной концепцией «Обломова». Эпопея как мировоззренческая форма, одна из сторон человеческого духа видится Никитенко «обширным, чудесным зрелищем», в котором миры «в величественной стройности текут по предписанным им путям» [Там же. С 34].
«Сон Обломова» предстал перед Никитенко уникальным по форме и содержанию материалом, на анализе которого он мог развернуть проблему детства как философскую, эстетическую и художественную. В качестве читателя он отмечает размеренный образ жизни обломовцев, их идиллическое существование, служащее проявлением эпического бытия. Характерно, что сам Гончаров в «Сне Обломова» указывает на создаваемый героями образ «блистательной эпопеи»:
«Мать возьмет голову Илюши, положит к себе на колени и медленно расчесывает ему волосы, любуясь мягкостью их и заставляя любоваться и Настасью Ивановну, и Степаниду Тихоновну, и разговаривает с ними о будущности Илюши, ставит его героем какой-нибудь созданной ею блистательной эпопеи (курсив наш. - Э.Ж., К.П.). Те сулят ему золотые горы» [10. С. 114].