х «А ребенок все смотрел и все наблюдал своим детским, ничего не пропускающим умом» х [Там же. С. 111].
х «А ребенок наблюдал да наблюдал» х [Там же. С. 112].
х «А он с нетерпением дожидался этого мгновения, с которым начиналась его самостоятельная жизнь» х [Там же].
Но неоднократно его внимание обращается и на процесс торможения всех усилий маленького ребенка обломовской ленью:
Плохо верили обломовцы и душевным тревогам; не принимали за жизнь круговорота вечных стремлений куда-то, к чему-то; боялись, как огня, увлечения страстей [Там же. С. 121].
Прежде не торопились объяснить ребенку значения жизни и приготовлять его к ней, как к чему-то мудреному и нешуточному [Там же. С. 122].
Никитенко аккуратно подчеркивает простым карандашом каждую строку абзаца о русской национальной особенности - барстве Обломова, о его бытовой беспомощности:
Захар, как бывало нянька, натягивает ему чулки, надевает башмаки, а Илюша, уже четырнадцатилетний мальчик, только и знает, что подставляет ему лежа то ту, то другую ногу; а чуть что покажется ему не так, то он поддаст Захарке ногой в нос. Если недовольный Захарка вздумает пожаловаться, то получит еще от старших колотушку [Там же. С. 140].
Следующий абзац отчеркнут Никитенко полностью - сначала простым черногрифельным карандашом, а затем выше появляются жирные линии зеленого цвета - скорее всего, этот фрагмент был прочитан им не один раз:
Захочет ли чего-нибудь Илья Ильич, ему стоит только мигнуть - уж трое-четверо слуг кидаются исполнять его желание; уронит ли он что-нибудь, достать ли ему нужно вещь, да не достанет, принести ли что, сбегать ли за чем: ему иногда, как резвому мальчику, так и хочется броситься, и переделать все самому, а тут вдруг отец и мать да три тетки в пять голосов и закричат: - Зачем? Куда? А Васька, а Ванька, а Захарка на что? Эй! Васька! Ванька! Захарка! Чего вы смотрите, разини? Вот я вас! И не удастся никак Илье Ильичу сделать что- нибудь самому [10].
Здесь Гончаровым описана одна из важных причин формирования «обломовского» характера: герою с детства было отказано в попытке совершить всякое действие, что позднее привело к апатическому образу жизни.
Примечательно выделение Никитенко двух отрывков, объединенных общностью нарисованной автором в деталях картины огромных природных возможностей ребенка, но разнящихся своей итоговой тональностью. Сначала он отчеркивает пробуждение и разлитие в маленьком герое его потенциальных сил, которыми он может распоряжаться уже от рождения:
А иногда он проснется такой бодрый, свежий, веселый; он чувствует: в нем играет что-то, кипит, точно поселился бесенок какой-нибудь, который так и поддразнивает его то влезть на крышу, то сесть на савраску да поскакать в луга, где сено косят, или посидеть на заборе верхом, или подразнить деревенских собак; или вдруг захочется пуститься бегом по деревне, потом в поле, по буеракам, в березняк, да в три скачка броситься на дно оврага, или увязаться за мальчишками играть в снежки, попробовать свои силы. Бесенок так и подмывает его [Там же. С. 141].
А затем отмечает последние слова главы IX, звучащие печальным приговором несвершившихся возможностей:
х... там напоили его мятой, там бузиной, к вечеру еще малиной, и продержали дня три в постели, а ему бы одно могло быть полезно: опять играть в снежки... [Там же. С. 142].
Жирными линиями вслед за курсивом автора он выделяет отражение неопределенности обломовского характера: может быть, авось, как- нибудь - в этих словах Никитенко, как и Гончаров, видел проявление русского национального типа, воплощенного в образе героя.
Таким образом, проблема создания национального характера в эстетике Никитенко органично связана с проблемой романного героя. «Свобода героя Эпопеи, - пишет критик, - является в борении с судьбою, а героя Романа в борении со свободой подобных ему. В Эпопее герой, как представитель общества, увлекает его с собою, делая его участником своих злополучий и своих успехов; в Романе, напротив, общество увлекает героя, заставляет его страдать и представать не иначе как под влиянием духа, нравов» [8. С. 38]. Именно в романной форме, по мысли автора, и появляется категория «другого»: «...деятельность человека принимает вид борения с судьбой» [8], когда «.свобода одного соприкасается с целым порядком вещей: ибо свобода сия находится в соприкосновении со свободою других» [Там же. С. 37].
Никитенко выделяет в структуре гончаровского текста места, связанные с выдвинутой им категорией «другого» как важного миромоделирующего принципа. Внутренние монологи Обломова во многом построены именно на сопоставлении себя с другими людьми: «Что ж это такое? А другой бы все это сделал? - мелькнуло у него в голове. - Другой, другой... Что же это такое другой?» [10. С. 95].
Начало следующего абзаца, продолжающего мысль героя о сути собственной натуры, подчеркнуто жирной чернильной линией: «Ведь и я мог бы всё это...» [Там же. С. 96]. Обломов сознательно отрицает мысль о том, что он не может принадлежать к «другим». Никитенко ставит крестик простым карандашом напротив абзаца, связанного с приходом Алексеева и содержащего знаменитое восклицание: х «Не подходите, не подходите; я вам не дам руки: вы с холода!» [Там же. С. 31], которое подтверждает его замкнутое существование.
«Другие» в романе противостоят Обломову. Так, рядом с ним существует его психологический двойник Захар, который мнимо пытается «разбудить» своего барина. В самом начале романа сделано диагональное отчеркивание фрагмента, в котором идет речь о том, как слуга не принимает образ жизни своего барина: «Что ж, хоть бы и уйти? - заметил Захар. - Отчего же и не отлучиться на целый день? Ведь нездорово сидеть дома. Вон вы какие нехорошие стали! Прежде вы были как огурчик, а теперь, как сидите, бог знает на что похожи. Походили бы по улицам, посмотрели бы на народ или на другое что...» [Там же. С. 86].
Часть помет, оставленных Никитенко на страницах романа, касается образа Андрея Штольца - полной противоположности героя и важной составляющей для понимания русского национального типа в художественном видении Гончарова. Никитенко подчеркивает чернилами предложения, связанные с характеристикой практической направленности жизни Штольца, которой так недоставало Обломову: «... причину всякого страдания приписывал самому себе, а не вешал, как кафтан, на чужой гвоздь» [Там же. С. 161] и: «Простой, то есть прямой взгляд на жизнь - вот что было его постоянной задачей» [Там же. С. 162].
На следующих страницах столь же методично Никитенко выделяет оценки Гончарова, свидетельствующие о коренной противоположности Штольца и Обломова, воспитанного в атмосфере «блистательной эпопеи»:
Больше всего он боялся воображения, этого двуличного спутника, с дружеским на одной и вражеским на другой стороне лицом, друга - чем меньше веришь ему, и врага - когда уснешь доверчиво под его сладкий шепот.
Он боялся всякой мечты <...>.
Так же тонко и осторожно, как за воображением, следил он за сердцем. Здесь, часто оступаясь, он должен был сознаваться, что сфера сердечных отправлений была еще terra incognita <...>.
Он и среди увлечений чувствовал землю под ногой и довольно силы в себе, чтоб в случае крайности рвануться и быть свободным. <...> Все хотел видеть идеал бытия и стремлений человека в строгом понимании и отправлении жизни.
<... > Выше всего он ставил настойчивость в достижении целей: это было признаком характера в его глазах, и людям с этой настойчивостью он нкогда не отказывал в уважении, как бы ни были важны их цели.
- Это люди! - говорил он [Там же. С. 162-164].
В связи с характеристикой Штольца, составляемой на основании отчеркиваний Никитенко в тексте Гончарова, интересен вопрос-сомнение (единственный) - напротив фразы: «...ровное и медленное горение огня лучше бурных пожаров, какая бы поэзия ни пылала в них» [Там же. С. 163].
Видимо, предпочтение «медленного и ровного горения», по мнению критика, стилистически вписывалось в жизнь обитателя Обломовки, а не делового жителя Петербурга.
Сравнивая противоположные характеры Штольца и Обломова, «в котором каждая черта, каждый шаг, все существование было вопиющим протестом против жизни Штольца» [Там же. С. 164], Никитенко отчеркивает рассуждение Гончарова о будущем деятеле русской жизни, отвечающем потребностям нового времени и весьма похожем на делового приятеля главного героя: «Деятели издавна отливались у нас в пять, шесть стереотипных форм, лениво, вполглаза глядя вокруг, прикладывали руку к общественной машине и с дремотой двигали ее по обычной колее, ставя ногу в оставленный предшественниками след. Но вот глаза очнулись от дремоты, послышались бойкие, широкие шаги, живые голоса... Сколько Штольиев должно явиться под русскими именами!» [Там же].
Художественный аспект этой проблемы связан с анализом образа Обломова, унаследовавшего эпический склад и проявившего как сильные качества, так и определенную слабость в эпоху, требующую дела и движения. Для Никитенко будущее России связано с героями типа Штольца, но его волнует судьба главного персонажа, сохранившего в себе исконные черты национального характера. Необычайно значима одинокая помета во втором томе - в признании Ольги, ставшем для критика - с горечью, но и любовью - утверждением значения Обломова в пространстве русской жизни: «Говорить с мужчиной, кроме Андрея Иваныча, мне было скучно, не о чем: я все думала, как бы остаться одной... А теперь... и молчать вдвоем весело!» [Там же. С. 244].
В результате пометы Никитенко, сделанные в основном на страницах главы «Сон Обломова», раскрывают его концепцию «синтеза» в ее нравственно-философском и художественном смысле. Сосредоточенное чтение практически лишено внимания к решению социально-политических противоречий, однако оно все же имеет общественное содержание, поскольку вопросы взаимоотношения помещиков и их крестьян составляют основу обломовского типа жизни. Интерес Никитенко сосредоточен на проблемах эстетических и художественных, сквозь призму которых ставится также проблема национального характера. Как философа-идеалиста его волнует изображение в романе эпического, понимаемого как эпопейный этап в жизни человечества и как основа, специфика русского характера. Подход к «Обломову» с эстетических позиций позволил критику увидеть своеобразие Гончарова (ср. уже цитированное выше: «...совершенно другого направления, чем все наши нынешние романы и повести») в гармоническом соединении «эпопейного» и «романного», сочетании критики с изображением идеала.
Литература
1. Колосова Г.И. Собрание книг А.В. Никитенко в фондах НБ ТГУ // Книга в России XVII - начала XIX в.: Проблема создания и распространения: сб. науч. тр. Л., 1989. С. 27-33.
2. Гончарова Н.В. Библиотека А.В. Никитенко как репрезентант его творческой и профессиональной деятельности: дис.... канд. филол. наук. Томск, 2017. 303 с.
3. ОРКП НБ ТГУ. Инв. № 21841.
4. Письма И.А. Гончарова. URL: http://www.ivan-goncharov.ru/pisma/gon40.shtml (дата обращения: 22.05.2020).
5. Никитенко А.В. Записки и дневник: в 3 кн. М.: Захаров, 2005. Кн. 2. 608 с.
6. Надеждин Н.И. Литературная критика. Эстетика. М.: Худож. лит., 1972. 575 с.
7. Никитенко А.В. Мысли о реализме // Журнал министерства народного просвещения. 1872. Ч. 159. С. 1-56.
8. Никитенко А.В. О происхождении и духе литературы: Вступительная лекция российской словесности. СПб., 1833. 52 с.
9. Надеждин Н.И. О современном направлении изящных искусств. М., 1833. 54 с.
10. Гончаров И.А. Полное собрание сочинений и писем: в 20 т. СПб.: Наука, 1998. Т. 4. 496 с.
References
1. Kolosova, G.I. (1989) Sobranie knig A.V Nikitenko v fondakh NB TGU [Collection of books by A.V. Nikitenko in the funds of the Tomsk State University Research Library]. In: Kniga v Rossii XVII - nachala XIX v.: Problema sozdaniya i rasprostraneniya [Book in Russia in the 17th - early 19th centuries: The problem of creation and distribution]. Leningrad: BAN. pp. 27-33.
2. Goncharova, N.V (2017) Biblioteka A. V Nikitenko kak reprezentant ego tvorcheskoy i professional'noy deyatel'nosti [The book collection of A.V. Nikitenko as a representative of his creative and professional activities]. Philology Cand. Diss. Tomsk.
3. Department of Manuscripts and Book Monuments of the Tomsk State University Research Library. Inv. No. 21841.
4. Goncharov, I.A. (n.d.) Pis'ma [Letters]. [Online] Available from: http://www.ivan- goncharov.ru/pisma/gon40.shtml. (Accessed: 22.05.2020).
5. Nikitenko, A.V. (2005) Zapiski i dnevnik: v 3 kn. [Notes and Diary: in 3 vols]. Book 2. Moscow: Zakharov.
6. Nadezhdin, N.I. (1972) Literaturnaya kritika. Estetika [Literary Criticism. Aesthetics]. Moscow: Khudozh. lit.
7. Nikitenko, A.V. (1872) Mysli o realizme [Thoughts on realism]. Zhurnal ministerstva narodnogoprosveshcheniya. CLIX. pp. 1-56.
8. Nikitenko, A.V. (1833) O proiskhozhdenii i dukhe literatury. Vstupitel'naya lektsiya rossiyskoy slovesnosti [On the origin and spirit of literature. Introductory lecture on Russian literature]. Saint Petersburg: tip. N. Grecha.
9. Nadezhdin, N.I. (1833) O sovremennom napravlenii izyashchnykh iskusstv [On the modern direction of fine arts]. Moscow: [s.n.].
10. Goncharov, I.A. (1998) Polnoe sobranie sochineniy ipisem: v 20 t. [Complete Works and Letters: In 20 Vols]. Vol. 4. Saint Petersburg: Nauka.