бое игровое поле смыслов, заданное эпиграфом из трагедии «Антоний и Клеопатра» Шекспира: «За доброе желание к игре / Прощается актеру исполненье». Зощенко не просто моделирует «своего» читателя-интеллигента, но и задает ему определенные правила игры: с одной стороны, предлагает открыто следовать за своей мыслью, с другой - прячется за собственные сны, фантазии, инфантильные страхи, которые читателю вместе с автором предстоит разгадать. Автор проводит читателя по «лабиринтам» и «потемкам» собственной души. В связи с этим и композиционное строение повести по ходу повествования все более усложняется. Первые части текста стилизуют композицию классических романов: предисловие, пролог. Затем вводятся розановские мотивы: транслируется жанровая форма «Опавших листьев» с установкой на интимную исповедальность [3. С. 11]. Жанровая природа такого повествования восходит к философскому жанру жизнемысли: «поток» жизни фиксируется через понятия и образы, создавая особый рисунок души автора.
Дневниковость и документальность повествования закрепляют «миги» жизни писателя: лаконичные рассказы воспроизводят моменты наивысшего эмоционального напряжения - это ситуации, связанные с болью, смертью, несчастьем, войной и т.д. За счет лейтмотивов происходит сквозное соединение глав: например, скреплены мифологемами рая и ада главки «В саду» и «Ад»; интертекстуальными мотивами - «слои» А. Чехова, Ф. Достоевского, А. Блока; исследовательскими - литературно-критические очерки автора об Э. По и Н. Гоголе. Некоторые главы связаны в цельное повествование, в основном же - это монтажные эпизоды, напоминающие ранние рассказы Зощенко: это бытовые анекдотические сценки, героем которых является теперь сам писатель. Процесс «погружения» в свой внутренний мир напоминает ныряние в глубокий омут - воспоминания становятся все туманней, отрывочней, бессвязней. Не случайно самый опасный, самый травматический период, в котором был найден первоисточник страха, связан с глубоким младенчеством - до двух лет - это и есть период «небытия», это зона «перед восходом солнца», т.е. зона предвербального существования человека. Слово становится равным разуму (метафорически воплощая свет - в духе просветительской традиции).
С точки зрения жизнетворческих поисков, которые так актуальны для писателя в этот период, Зощенко ставит важнейший эксперимент, исследуя глубины человеческой психики до их вербального оформления: «Маленькое животное, не умеющее говорить, не умеющее думать, встретилось с жизнью» [7. С. 563]. В этот период есть существование жизни, но в мозгу человека не закрепляются те формы, в которых она отражается. Следовательно, сама практика «выуживания» жизнедеятельности в этот период может идти или по аналогии: всякое человеческое существо проходит одни и те же этапы развития (но это для Зощенко не годилось, т.к. он хотел победить свои страхи), или средствами общения с подсознанием, например через сны (по методу Фрейда). Не случайно именно в этом месте повесть-исследование была прервана в напечатании по идеологическим причинам. Изучение подсознания шло вразрез с идеологическими задачами, которые решала тогда вся страна: «ключи к счастью» были утеряны на тридцать лет - до возобновления печатания в журнале «Звезда» (1972. №3).
Таким образом, Зощенко воплотил в повести стратегию практического жизнетворчества в терапевтических (медицинских), философских и просветительских формах. Такая практика строительства жизни через себя самого, через излечивание страдающей души, через преодоление не только невротических детских страхов, но и страхов глобальных - страха старости и смерти - была, с точки зрения Зощенко, единственно полезной вещью для нового общества, тонущего в мучениях и войне. Как же при этом меняется характер творимого (искусства), если меняется внутренняя организация его творца?
Для Зощенко искусство всегда было синонимом болезни, недомогания, бессонницы. Так, при создании «Перед восходом солнца» писатель вынужден был работать по 16-18 часов в сутки в течение нескольких месяцев, страдая бессонницей и потерей аппетита (см.: [14. С. 712]), но при этом он делает попытку преодолеть литературу, созданную на страдании, искренне считая, вслед за Горьким, что жизнетворческое искусство может рождаться только в здоровье и гармонии. Как совместить это противоречие? В финале повести автор заявляет, что, избавившись от инфантильных комплексов и страхов, он приобрел «новое» искусство: «Моя рука стала тверже. И голос звонче. И песни веселей. Я не потерял мое искусство. И тому порукой мои книги за последние двенадцать лет» [7. С. 689]. Фраза выполняет функцию самовнушения - ритмически она выглядит как акцентный стих Маяковского, по содержанию - это голос глашатая-главаря, держащего в руках штык-перо. Что подразумевает Зощенко, говоря о последних двенадцати годах? С 1930 г. основное для него - это замысел научно-исследовательской трилогии, это «точка отсчета» нового Зощенко. Только «новый» ли это Зощенко? В жизнестроительной стратегии писателя происходит некое «выворачивание»: то, что ранее пряталось, было «внутри» («текст жизни»), теперь выходит наружу, а «текст искусства» уходит вглубь, вернее, его художественное «ядро» обрастает теперь новыми оболочками: естественно-научными, философскими (в духе античных стоиков), медицинскими. Если вначале, говоря языком Фрейда, искусство становилось зоной «вытесненных» страхов, зоной изживания комплексов, то теперь сам Зощенко превратился в писателя-фельдшера, «врачевателя» человеческих душ.
В итоге такой стратегии - не разгадка «тайны» жизни, а преклонение перед ней. Более того, Зощенко вскользь бросает странное замечание: «Мне показалось, что я стал людям приносить больше горя, чем раньше, когда я был скованный, слабый. Да, это было так…» [7. С. 627]. Очевидно, речь идет о неизбежном глубинном конфликте: победив страх силою Разума, став свободным, Зощенко стал менее нуждаться в человеческих «подпорках» - семье, дружбе, любви.
Он заканчивает свое аналитическое произведение как настоящий художник - не научным цитированием (которого немало на страницах книги), а блестящей художественной метафорой-эпитафией себе самому - это стихотворение греческой поэтессы Праксиллы. Осмысление этих строк идет в русле общей иронической природы текста: Зощенко переставляет местами «приоритеты» греческой поэтессы и вновь «играет» с читателем: указывает, что любит солнечный свет (заканчивая книгу о «сумеречном» состоянии собственной души), звезды и месяц «подменяет» искусством и разумом, а «гастрономический набор» античного автора (яблоки, дыни и груши) вообще переворачивает: из него убраны яблоки, т.к. плод с дерева познания так и не сорван - человек, по Зощенко, в истории своего развития делает только первые шаги - он стоит перед восходом солнца (так что об автоэпитафии говорить еще рано).
В контексте советской литературы 40-х гг. эти два текста реализуют концепции поведения художника в различных аспектах. Пришвин, избегая нравственного дидактизма, уходит в сферу философских размышлений об экзистенциальной сущности бытия, желая мечту (сказку) о гармоничной жизни человека сделать правдой, воплотить ее в собственном творческом поведении. Повесть Зощенко являет собой модель практического жизнетворения: преодолеть «насилие» эпохи путем личного переустройства, усилием разума и воли изменить себя - это и будут «ключи» к счастью. Личное усилие не принесло, как известно, Зощенко ожидаемого результата, а мифологическая подоснова зощенковской антропологии подрывала прагматичность данной концепции. Писатель искал не только «ключи к счастью» отдельного человека и, вероятно, на фоне событий Второй мировой войны - всего человечества в целом, он пытался реализовать вековую мечту человечества о бессмертии и вечной молодости. Его повесть в контексте трилогии есть путь к некоему метафорическому (мифологическому) «просветлению» человечества через страдание - аналог античного катарсиса. Зощенко, преследуя те же цели, что и Пришвин, - избавление человечества от страданий и обретение счастья - пророчит начало новой эры и рождение нового человека, который уже увидит «восход солнца».
Литература
зощенко пришвин жизнетворческий автобиографический
1. Жолковский А.К. Михаил Зощенко: поэтика недоверия. 2-е изд. испр.: М.: Изд-во ЛКИ, 2007. 392 с.
2. Сатарова А.Т. Философская проза Михаила Зощенко: (Повести 20-40-х годов): автореф. дис. … канд. филол. наук. М., 1993. 17 с.
3. Даренская Н.А. Проза Зощенко в литературном контексте рубежа 19-20 вв.: автореф. дис. … канд. филол. наук. Барнаул, 2000. 19 с.
4. Черепанова О.П. Искусство как жизнетворчество в повестях Зощенко 30-40-х гг.: дис. … канд. филол. наук. М., 2005. 202 с.
5. Агеносов В.В. Творчество М. Пришвина и советский философский роман: пособие по спецкурсу. М., 1988. 117 с.
6. Киселев А.Л. Пришвин и русские писатели ХIХ в.: учеб. пособие по спецкурсу «Пришвин и русская литература. Предпосылки концепции «творческого поведения художника» в опыте писателей-классиков». Куйбышев, 1985. 69 с.
7. Зощенко М. Перед восходом солнца // Собр. соч.: в 3 т. М., 1994. Т. 3. С. 447-693.
8. Пришвин М.М. Собрание сочинений: в 6 т. М., 1957. Т. 6. 865 с.
9. Сарычев В.А. Эстетика русского модернизма: Проблема «жизнетворчества». Воронеж, 1991. 316 с.
10. Дефье О.В. Горький и «жизнетворческие» искания русской литературы на рубеже XIX-XX веков // М. Горький - сегодня: проблемы эстетики, философии, культуры: материалы междунар. конф. Н. Новгород, 1996. С. 73-76.
11. Зощенко М. О моей трилогии // Литературный Ленинград. 1935. 26 окт. №49.
12. Синенко С.Г. Историко-культурные истоки творчества Пришвина и особенности образной системы: автореф. дис. … канд. филол. наук. Томск, 1986. 22 с.
13. Пришвин М.М. Собрание сочинений: в 6 т. М., 1956. Т. 1. 565 с.
14. Зощенко М.М. Собрание сочинений. Перед восходом солнца. М.: Время, 2008. 784 с.