Базовые установки постмодернизма как факторы, способствующие углублению духовного кризиса современного общества
Коромыслов В.В.*
Пермский государственный аграрно-технологический университет, Пермь, Россия
Аннотация
В статье анализируются базовые установки и ценностные ориентиры постмодернизма. Показывается, что отрицая возможность познания объективного мира, постмодернисты исходят из идеализированных представлений о способах решения актуальных для общества проблем. А стремясь освободить личность от влияний упорядоченности и универсальности, они игнорируют данные наук о невозможности существования «чистой личности». Обосновывается, что базовые установки постмодернизма не способствуют решению поставленных в его рамках проблем, а приводят к углублению духовного кризиса современного общества.
Ключевые слова: постмодернизм, постмодерн, духовный кризис, смерть автора, деконструкция.
BASIC IDEAS OF POSTMODERNISM AS THE FACTORS CONTRIBUTING TO THE EXACERBATION OF MODERN SPIRITUAL CRISIS
Koromyslov V.V.*
Perm State Agro-Technological University, Perm, Russia
The article analyses the basic ideas and values of postmodernism. It is demonstrated that while rejecting cognoscibility of the objective world, postmodernists assume idealized ideas about the ways to solve current problems of the society. While striving to free the individual from the influence of order and universalist ideas, they ignore the scientific data on the impossibility of a “pure person” existing. It is justified that the basic ideas of postmodernism do not contribute to solving the problems set within its framework, but lead to the spiritual crisis of modern society exacerbating.
Keywords: postmodernism, postmodernity, spiritual crisis, the death of the author, deconstruction.
Критика идей постмодернизма раздаётся уже давно, однако такие идеи оказались во многом созвучны эпохе, умонастроениям общества, а потому до сих пор рациональные аргументы заглушались эмоциональными мотивами. Благополучие западных стран, первых принявших эту доктрину, казалось бы, демонстрировало жизнеспособность таких идей. И вот теперь мы всё чаще становимся свидетелями событий, заставляющих серьёзно задуматься об их перспективности. Глубокий анализ происходящих процессов позволяет увидеть изнанку устройства обществ, построенных на неолиберальных идеях. Это касается и способов решения финансовых проблем, наращивая долги свыше размеров ВВП или запустив печатный станок на триллионы долларов, евро, йен и фунтов стерлингов; это касается и обострения, казалось бы, уже решённой в этих странах проблемы коррупции [3, С. 92]; это касается и высветившихся также, казалось бы, уже давно решённых расовых проблем и проблем в столь нахваленной системе здравоохранения Запада и т.д. Мы видим, что полицейский произвол и коррупция, несправедливость - это черты не только «недоразвитых» стран, но подобные процессы происходят и в благополучных западных странах. Это заставляет переосмыслить роль неолиберальных ценностей, обоснование которых происходит, прежде всего, в рамках философии постмодернизма.
Как известно, Ж.Ф. Лиотар, который и придал понятию постмодерн современный ему смысл, в 1979 году указывал, что это понятие характеризует «состояние знания» в современных наиболее развитых обществах, где оно пребывает «после трансформаций, которым подверглись правила игры в науке, литературе и искусстве в конце XIX века» [5, С. 9]. Это состояние связано с утратой доверия к ценностям и идеалам модерна с его стремлением к бесконечному прогрессу, опирающемуся на достижения в познании объективного мира и человеческой сущности. На основе опыта прошлого и настоящего происходит критическое переосмысление подобных ценностных ориентиров. Если искусство может не только нести возвышенные смыслы, служить ориентиром для совершенствования личности, но и быть столь экспериментальным, что в нём причудливая игра форм может оказаться самоценной, лишённой необходимости всякого смысла; если литература может быть подчёркнуто ориентированной на внешнее, поверхностное и при этом пользоваться большой популярностью; если даже наука подвержена столь мощным потрясениям своих оснований, - то, что понимать под таким прогрессом? Происходит ли он вообще или это лишь иллюзия, ни на дюйм не приближающая нас к счастливому обществу? И туда ли мы идём, или может мы сами загоняем себя в рамки ценностей модерна, ограничиваем себя верой, что такой прогресс необходим? Не были ли мы обмануты ценностями разума и рациональности, которые в лучшем случае ограничивали нас в желаемом, а в худшем - использовались как инструменты в руках власти, лишая нас свободы?
Такие критические настроения по отношению к модерну были вовсе не случайны. Тоталитарные режимы в странах соц. лагеря, фашистских Германии, Италии, Японии и Испании, холокост, «лагеря смерти», ГУЛАГ, сталинские репрессии, применение атомного оружия в Японии, сами первая и вторая мировые войны, экологический кризис, - это те факты, которые обычно приводятся в пример негативных проявлений модерна, и якобы отрезвляют наше сознание, развеивая очарование его ценностями.
К тому же понимание реальности через поиск в ней устойчивых систем и структур всё чаще скатывалось к искусственной, подчас идеологически насыщенной, схематизации, к упрощению, что закономерно приводило к отрыву от реальных, актуальных для общества проблем. Это вызвало некий интеллектуальный протест, который сместил акценты с ценностей рациональности к ценностям свободы. Немаловажную роль в этом, безусловно, сыграли события 1968 года во Франции и других странах Европы. Не случайно, что один из лозунгов тогда гласил: «структуры не выходят на улицы!». постмодернизм духовный кризис общество
С тех пор упорядоченность и универсальность стали восприниматься как претензия власть имущих навязать выгодное для них представление о реальности. В таком культурно-историческом контексте сущностный план бытия, законы и взаимосвязи действительности постепенно начинают терять ценность для исследования. Постмодернизм ставит задачу избавления культуры от «диктата разума и традиций» и, в первую очередь, от абстракций, классических общественных идеалов и морализаторства [7, С. 35]. Например, Ж.-Ф. Лиотар так формулирует эту проблему: «Знание и власть есть две стороны одного вопроса: кто решает, что есть знание, и кто знает, что нужно решать? В эпоху информатики вопрос о знании более чем когда-либо становится вопросом об управлении» [5, С. 28].
Среди таких инструментов манипуляции властью общественным сознанием, прежде всего, рассматриваются языковые структуры, культурный контекст и информатизация общества [5, С. 144-156]. Применение этих инструментов при помощи «административных процедур» заставляет индивидов «хотеть того, что нужно системе для ее результативности» [5, С. 148]. В частности, «язык функционирует как трансформатор: «личные знания трансформируются в высказывания, а потребности и чувства - в нормативные ожидания (заповеди или ценности)» [5, С. 155]. В результате индивидуальное подводится под требуемое и выгодное для власти общее, под общие представления, ориентиры и нормы жизни.
В науке описывается схожая ситуация, предопределяющая выгодные для научной элиты результаты проводимых исследований. Ж.-Ф. Лиотар пишет, что учёный «будет молчать или выражать одобрение, не потому что его опровергли, а потому что угрожают отлучить от игры (существует много видов лишения прав). Система говорит: «Приспосабливайте ваши ожидания к нашим целям, иначе» [5, С. 152]. Более того, им делается вывод, что «не существует «научного метода», а ученый - это прежде всего тот, кто “рассказывает истории”, но потом должен их проверять… Специфика науки состоит в ее непредсказуемости» [5, С. 143].
Стоит ли удивляться после этого, что человек эпохи постмодерна стремится выскочить из всяких рамок и правил, его ограничивающих, стать «самим по себе». Опасность здесь состоит в том, что при этом он бежит от ответственности, пренебрегает всем ценным опытом, накопленным предшествующими поколениями [3]. Всякие нормы, правила поведения, традиции, авторитеты, сам институт государственной власти провозглашаются чуждыми и изжившими себя. А потому, эту эпоху можно назвать «восстанием» чувств против разума, эмоций и мироощущений против рациональности. Чувства требуют свободы, а разум находит ограничения; мироощущения вызывают протест, а рациональность не позволяет ему выразиться в полной мере.
Так, философия и подпитываемая ей культура постмодернизма во многом стали поворотным пунктом в отношении человека к действительности. В них акцентируется внимание не на истинном, объективном и разумном, - что теперь оказывается лишь инструментами по манипуляции властью общественным мнением, а на самом субъекте, его субъективном понимании и восприятии текста [7, С. 82-84]. Провозглашается «смерть автора»: текст, после его написания уже живёт собственной жизнью, связанной не с замыслом и личностью автора, а со способностью читателя в нём находить собственные смыслы. Точная интерпретация текста подаётся не только как невозможная, но и как маловажная.
Постструктуралисты верно отмечают, что всё наше человеческое бытие «непрерывно интерпретировано в знаках» и каждый такой знак является своеобразной пирамидой значений, где любое значение расплывается в отсылках к другим (в других сферах знаний, в других эпохах, у других авторов и т.д.). Но из этого факта всеобщей взаимосвязанности в мире и преемственности в развитии человеческого бытия (которые отразились в особенностях речевых структур) они делают тот неправомерный вывод, что в связи с этим однозначной интерпретации сделать невозможно, а значит и что вполне естественным было бы ограничиться собственным «прочтением ситуации».
Действительно, любой достаточно глубокий текст сложен для интерпретации, но это не означает, что к его точному и полному пониманию не стоит стремиться. Конечно, не каждый уловит все те смысловые нюансы, что были важны для автора. Кто-то сможет уловить одни из них, кто-то другие. Однако большее значение имеет возможность автора передать общий замысел, наиболее важные идеи. Хотя, безусловно, чтение сопровождается и творческой активностью мысли читателя, который применяет текст и для переосмысления собственного опыта. В этом смысле можно согласиться, что текст не только отсылает к действительности, но также живёт и собственной жизнью. В то же время, в конечном счёте, способность передать нужные смыслы зависит от таланта и вдохновения автора.
Здесь важно понимать, что отношение читателя к тексту - это и отношение к самой действительности, к которой текст отсылает. Поэтому тексты, специально построенные таким образом, чтобы формировать пренебрежительное отношение к верной интерпретации, стимулирующие поверхностное, беглое прочтение без глубокого осмысления, способствуют пренебрежению объективным и сущностным как таковыми.
Любой же глубокий текст требует определённых усилий для понимания, и когда утверждается, что точное понимание невозможно, да и не столь важно, то читатель и не будет столь внимателен и усерден в стремлении понять автора, пробиться к тем глубоким смыслам, которые тот вкладывал в текст, делясь собственным богатым жизненным опытом, знаниями, пониманием чего-то такого, что ранее никем понято не было. С такой подачи читатель будет довольствоваться поверхностным, удобным для него пониманием, соответствующим уже сложившейся у него логике мышления, сформировавшейся под влиянием его собственного опыта и знаний, и тем самым, не вынесет для себя почти ничего нового, полезного. В результате такого отношения к тексту человек теряет стимул к познанию мира таким, какой он есть на самом деле, выхватывает во всём только удобное и приятное для себя, становится менее самокритичным, не готовым к пересмотру собственных представлений ради саморазвития. Человек, таким образом, замыкается на своём внутреннем мире и впускает в него только то, что легко укладывается в поверхностную логику распространённых стереотипов и предубеждений. В этой собственной смысловой реальности он оказывается сам по себе законодатель действительности и вершитель её судеб.
Мысль о «смерти автора» подхватывается многими произведениями искусства, которые утрачивают свои классические цели и задачи нести те глубокие и вечные смыслы, которые бы вдохновляли людей на великие свершения; воодушевляли их на благородство, великодушие, милосердие, нравственное совершенствование; пробуждали чувство гармонии, прекрасного, ответственности и взаимопомощи; учили мудрости, терпению и согласию. Люди приучаются воспринимать только поверхностные, удобные, выгодные им смыслы, при этом те источники информации, произведения искусства, литературы, которые предполагают серьёзный, внимательный и глубоко осмысленный подход, постепенно оказываются всё менее востребованы. А в условиях рыночной экономики, где коммерческая выгода и спрос играют определяющую роль, они и вовсе начинают терять доступ к массовому потребителю. В силу подобных причин распространяется мода на такие проявления искусства, которые отказываются от «морализаторства» и иронично высмеивают высокие духовные смыслы в культуре прошлого, пытаясь их дискредитировать и разрушить [7, С. 32-35], ориентируясь на массовое потребление, на удобное и приятное для непритязательного индивида [6, С. 11-12]. Стоит ли после этого удивляться образу мысли современного, особенно молодого поколения?
Как известно, Ж. Деррида возводит своё недоверие к устойчивым смыслам в языке в общий принцип и метод анализа, который он называет деконструкцией. Его протест против всякого намёка на рациональность, правильность и объективность в языковых структурах, против всякого эпистемологического основания, выливается в стремление сбить этот смысловой фундамент, релятивизировать его. Для него становится очевидным, что время всеобщих истин прошло. Существует множество различных форм рациональностей, поэтому «идея разума» не должна претендовать на монопольное право в определении истинности. До сих пор представления о разумном, правильном и мудром использовались для того, чтобы распространять всюду сети иерархии, но настало время поставить этому конец, освободить культуру общества от диктата разума и традиции.
При помощи метода деконструкции Ж. Деррида борется с европейской философской традицией, которую определяет как «логоцентризм». Тем самым, он пытается очистить «голос самого текста» от навязанного ему - традиции. Ж. Деррида стремится «децентрировать» культуру, избавить язык, вещи, сам мир «от тирании логоса», высвободить дискурс из неязыковых структур, таких как логика, грамматика [7, С. 66-67; 171-174]. Такое размывание смысловой сферы неизбежно приводит к превращению языка, речи лишь в игру слов, обостряет проблемы взаимопонимания и миропонимания, превращает общение, тесное взаимодействие людей в столкновение различных, имеющих мало общего между собой, субъективных реальностей.