Параша
Теперь, когда Лермонтова уже нет, а прекрасное дарование г. Майкова пока не обещает итти дальше антологического рода, - поэзия русская если не умерла, то уснула, как это всегда с нею бывает, как скоро тот, кому дано свыше быть ее покровителем, или скончается во цвете лет, или изменит надеждам, которые подаст о себе. Теперь стихи встречаются только в журналах; между ними попадаются и такие, в которых есть чувство и заметно большее или меньшее дарование; но они все лишены присутствия могучей мысли. А так как поэзия русская давно уже пережила свой период прекрасных чувств и сладостных мечтаний, и еще с Пушкина начала период мысли, - то теперь проходят мимо внимания публики такие стихотворения, которыми прежде легко было бы в один день стяжать славу великого гения. Другими словами: могучим властителем душ нашего времени уже перестали быть "стишки" - в потребности публики их сменила поэзия мысли. Это особенно стало заметно после Лермонтова. Вот почему, если теперь и нельзя пожаловаться на бедность в стихотворных произведениях, то нельзя и сказать, чтоб было что читать по этой части. День появления в журнале неизвестного стихотворения Лермонтова - теперь эпоха в истории русской литературы: стихотворение читают, перечитывают, списывают, вытверживают напамять. Стихотворения, не принадлежащие Лермонтову, тоже прочитывают, даже похваливают, но с тем, чтоб совершенно забыть их по выходе новой книжки журнала. Многие заключают из этого, что вместе с Лермонтовым умерла и русская поэзия. Что касается до нас, мы не разделяем этого мнения и думаем, что русская поэзия не умерла, а только уснула, по обыкновению, и что по временам она будет просыпаться и рассказывать нам свои прекрасные сны - до тех пор, пока не явится на Руси новый поэт...
Небольшая книжка, на-днях появившаяся в Петербурге под скромным названием "рассказа в стихах", есть именно один из таких прекрасных снов на минуту проснувшейся русской поэзии, какие давно уже не виделись ей. Уверенные в глубоком сне нашей поэзии, мы взялись за "Парашу" с явным предубеждением, думая найти в ней - или сентиментальную повесть о том, как он любил ее, и как она вышла замуж за него, или какую-нибудь юмористическую болтовню о современных нравах, написанную прозаическими стихами. Каково же было наше удивление, когда вместо этого прочли мы поэму, не только написанную прекрасными поэтическими стихами, но и проникнутую глубокою идеею, полнотою внутреннего содержания, отличающуюся юмором и ирониею!.. Однакож, несмотря на то, уверенность наша в тяжелом сне русской поэзии была так велика, что мы не поверили первому впечатлению и прочли снова, - еще лучше! И теперь, когда, от многократно повторенного чтения, мы почти знаем наизусть прекрасное поэтическое произведение, так неожиданно, так отрадно освежившее душу нашу от прозы и скуки ежедневного быта, - спешим познакомить публику с явлением, которое имеет полное право на ее внимание.
Хотя автор "Параши", скрывший свою фамилию под литерами Т. Л., и обозначил свое произведение скромным именем "рассказа в стихах", однако оно тем не менее - "поэма", в том смысле, какой усвоен Пушкиным произведениям такого рода. Итак, мы будем называть "Парашу" поэмой: оно и короче, и гораздо справедливее, если вспомнить, что "Чернец", "Эдда", "Наталья Долгорукая", "Борский" и тому подобные стихотворные рассказы величались поэмами.264 Содержание "Параши" в смысле "сюжета" до того просто и немногосложно, что его можно рассказать в двух словах: на уездной барышне женится помещик-сосед, - вот и все. Но это не содержание, а только канва содержания; само же содержание поэмы так полночи богато, что его нельзя передать во всей его жизни и вовсей благоуханной свежести его поэзии, не заставляя самого поэта перерывать нашей прозаической речи своими поэтическими стихами.
Прежде всего мы должны обратить внимание читателей на эпиграф поэмы из Лермонтова:
И ненавидим мы и любим мы случайно. 265
Этот эпиграф выбран автором не в исполнение давно заведенного обычая заманивать любопытство читателей загадочным смыслом чужой речи; нет, стих Лермонтова, как мы увидим, находится в живой связи со смыслом целой поэмы и столько служит объяснением поэме, сколько и сам объясняется ею.
Поэма начинается описанием помещичьего дома с безобразною наружностью, с садом, похожим на огород, но с гротом, который любила посещать героиня поэмы.
Ее отец - помещик беззаботный, Сперва служил - и долго; наконец В отставку вышел - и супругой плотной Обзавелся; теперь большой делец! Живет в ладу с своими мужичками...
Он очень добр и очень плутоват, Торгуется и пьет чаёк с купцами. Как водится, его супруга - клад; О, сущий клад! и умница такая! А женщина она была простая
С лицом, весьма похожим на пирог; Ее супруг любил как только мог.
Дочери этой достойной четы никто не назвал бы красавицею, но она была стройна, походка ее была легка и плавна, прекрасная нога ловко обута, и если рука была немного велика, зато пальцы были прозрачны и тонки.
Ее лицо мне нравилось... оно Задумчивою грустию дышало; Всегда казалось мне: ей суждено
Страданий в жизни испытать не мало...
И что ж? мне было больно и смешно: Ведь в наши дни спасительно страданье...
Но глаза больше всего в Параше нравились автору -
Взгляд этих глаз был мягок и могуч, Но не блестел он блеском торопливым; То был он ясен, как весенний луч, То холодом проникнут горделивым, То чуть блистал, как месяц из-за туч. Но взгляд ее, задумчиво спокойный, Я больше всех любил: я видел в нем
Возможность страсти горестной и знойной - Залог души, любимой божеством.
Она была не без странностей, свойственных "уездным барышням"; но не имела ничего общего с восторженными девицами, мечтательницами и охотницами до сладеньких стишков:
Она была насмешлива, горда,
А гордость - добродетель, господа...
Здесь мы находимся в большом затруднении: поэт так увлекательно, так поэтически описывает внутреннюю тревогу девственной души своей героини, что нам совестно было бы пересказывать это нашею убогою прозою, а выписывать стихи - значит переписать всю поэму...
Но это так хорошо, что нет возможности не выписать.
. . . . . . . .Каждый день, Я вам сказал - она в саду скиталась;
Она любила гордый шум и тень Старинных лип - и тихо погружалась В отрадную, забывчивую лень.
Так весело качалися березы,
Облитые сверкающим лучом...
Ипо щекам ее катились слезы Так медленно - бог ведает о чем. То подойдя к убогому забору, Она стояла по часам... и взору Тогда давала волю... но глядит, Бывало, все на бледный ряд ракит. Там, через ровный луг, от их села
Верстах в пяти, дорога шла большая;
Икак змея свивалась и ползла,
Идальний лес украдкой обгибая,
Ее всю душу за собой влекла. Озарена каким-то блеском дивным, Земля чужая вдруг являлась ей...
Икто-то милый голосом призывным Так чудно пел и говорил о ней. Таинственной исполненные муки, Над ней, звеня, носились эти звуки...
Ивот, искал ее молящий взор Других небес - высоких, пышных гор,
Итополей, и трепетных олив...
Искал земли пленительной и дальней...
Вдруг русской песни грустный перелив Напомнит ей о родине печальной; Она стоит, головку наклонив, И над собой дивится - и с улыбкой Себя бранит; и медленно домой
Пойдет вздохнув... то сломит прутик гибкой. То бросит вдруг... рассеянной рукой Достанет книжку - развернет, закроет, Любимый шепчет стих... а сердце ноет, Лицо бледнеет... в этот чудный час Я, признаюсь, хотел бы встретить вас, О, барышня моя!.. В тени густой Широких лип стоите вы безмолвно; Вздыхаете; над вашей головой
Склонилась ветвь... а ваше сердце полно Мучительной и грустной тишиной.
На вас гляжу я: прелестью степною Вы дышите - вы нашей Руси дочь...
Вы хороши, как вечер пред грозою, Как майская томительная ночь.
Кто получил от природы благодатную способность понимать поэзию как поэзию - не в одних стихах, не в одних книгах, но и в жизни, и в природе, те согласятся с нами, что в этом отрывке каждое слово так и дышит всею роскошью, всем обаянием истинной поэзии.
Есть два рода поэзии: одна, как талант, происходит от раздражительности нерв и живости воображения; она отличается тем блеском, яркостию красок, тою резкою угловатостию форм, которые мечутся в глаза толпе и увлекают ее внимание. Чем более, повидимому, заключает в себе такая поэзия, тем пустее она внутри самой себя, ибо она вся в воображении и ничего общего с действительностию не имеет; мысли ее похожи на громкие слова и звучные фразы, а картины ее похожи только до тех пор, пока смотришь на них: отведите глаза, и в вашем воображении не останется никакого образа, никакого созерцания, никакого представления. - Другая поэзия, как талант, имеет своим источником глубокое чувство действительности, сердечную симпатию ко всему живому, а потому ее чувства всегда истинны, ее мысли всегда оригинальны, даже не будучи новыми, ибо они не пойманы извне и на лету, а возникли и выросли в душе поэта.
Произведения такой поэзии не бросаются в глаза, но требуют, чтоб в них вглядывались, и только внимательному взору открывается во всей глубине своей их простая, тихая и целомудренная красота. Печать оригинальности составляет их неразлучную принадлежность; она есть следствие способности схватывать сущность, а следовательно, и особенность каждого предмета. И потому описания ее запечатлены достоверностию, так что, если б вы и никогда не видывали описываемого предмета, вы тем не менее убеждены, что он точно таков и другим быть не может. Разбираемая нами поэма может служить образцом таких произведений. Вот вам картина неаполитанского лета:
Прежаркий день - но вовсе не такой, Каких видал я на далеком юге: Томительно глубокой синевой Все небо пышет; как больной в недуге, Земля горит и сохнет; под скалой
Сверкает море блеском нестерпимым -
Идвижется, и дышит, и молчит...
Ивсе цвета под тем неутомимым,255 Могучим солнцем рдеют... дивный вид! А вот, зарывшись весь в песок блестящий, Рыбак лежит, и каждый проходящий Любуется им с завистью - я сам Им тоже любовался по часам.
В этих тринадцати стихах такая полная картина, что вам ничего не остается ожидать к ее дополнению, хотя в то же время вы знаете, что тысячи других поэтов могли бы ту же картину представить вам совсем иначе, совсем другими словами. Природа неистощима в своем разнообразии, и дело не в том, чтоб поэзия представляла ее в сколько можно обширных и сложных картинах, а в том, чтоб она умела схватить особенность каждого ее явления. Лето - везде лето: везде от него и жарко, и душно, и пыльно; но в Неаполе - свое лето, в России - свое. Первое вы сейчас видели; вот второе:
У нас не то, хоть и у нас не рад Бываешь жару... точно, жар глубокий, Гроза вдали сбирается, трещат Кузнечики неистово в высокой Сухой траве; в тени снопов лежат Жнецы; носы разинули вороны; Грибами 267 пахнет в роще; там и сям Собаки лают; за водой студеной Идет мужик с кувшином по кустам. Тогда люблю ходить я в лес дубовый, Сидеть в тени спокойной и суровой, Иль иногда под скромным шалашом Беседовать с разумным мужичком.
В такой-то день Параша встретилась с охотившимся молодым человеком. Мы пропускаем большую часть прекрасно изложенных поэтом подробностей этой встречи. Скажем только, что охотник начал свой разговор с Парашею не восклицанием: "о, дева чудная!" или другою какоюнибудь пошлостию в этом роде, но адресовался к ней с очень простым вопросом: "умоляю вас, скажите, который теперь час?"; потом: "чей это дом?" а там объявил ей, что его покойный дед был очень дружен с ее отцом.
Портрет незнакомца превосходно очерчен автором. Это один из тех великих маленьких людей, которых теперь так много развелось и которые улыбкою презрения и насмешки прикрывают тощее сердце, праздный ум и посредственность своей натуры. Он был за границею и вынес оттуда множество бесплодных слов и сомнений... У некоторых журналов теперь вошло в манию нападать на таких путешественников, и они с торжеством указывают на них, как на живое
доказательство, что нечего за добром ездить на Запад. Автор "Параши" думает об этом иначе, и, соглашаясь с ним, мы вдруг вспомнили сказку, некогда переведенную Жуковским, "Кабуд путешественник"... К особенностям героя поэмы принадлежит и то, что, будучи влюбчивым, он был спокоен и горделив, а потому и счастлив в женщинах, удачно обманывая и таких между ими, которых сам не стоил; еще: не будучи особенно умным, он вполне владел умом, дарованным ему от бога. Говоря о страсти своего героя сгибаться перед знатью, автор очень остроумно признается в том, что любит пустой блеск большого света, не увлекаясь им и смотря на него без желания; он очень остроумно подшучивает над моральными выходками против большого света непризнанных, бесхвостых львов и львиц, то есть людей, которые бранят большой свет за то, что тот не хочет их знать. Люблю, говорит автор,
Люблю я пышных комнат стройный ряд,
Иблеск, и прихоть роскоши старинной...
А женщины... люблю я этот взгляд Рассеянный, насмешливый и длинный; Люблю простой, обдуманный наряд...
Я этих губ люблю надменный очерк, Задумчиво приподнятую бровь, Душистые записки, быстрый почерк, Душистую и быструю любовь; Люблю я эту поступь, эти плечи, Небрежные, заманчивые речи...
"Но (скажут мне) вне света никогда Вы не встречали женщины прекрасной?" Таких особ встречал я иногда
Идаже в двух влюбился очень страстно; Как полевой цветок, они всегда Так милы - но, как он, свой легкий запах Они теряют вдруг... и, боже мой,
Как не завянуть им в неловких лапах Чиновника, довольного собой?
Эти стихи не обойдутся автору даром; его объявят за них "аристократом", скажут, что внешний блеск предпочитает он душе и сердцу, и т. п. По обыкновению, в этом случае, ему припишут то, чего он и не думал, и горячо будут оспоривать его в том, чего он не говорил. Дело тут идет не о душе и сердце: поэт говорит совсем не о внутренней святыне женщины, а о ее поэтической внешности, которою могут не дорожить только натуры сухие и грубые. Поэзия формы, изящество внешности, столь очаровательные в женщине, могут почесться исключительными явлениями вне большого света. Женщины других кругов общества смотрят на красоту и изящество, как на средство поскорее выйти замуж. Достигнув этой вожделенной цели, они скоро перестают и петь, и плакать, и читать сладенькие стишки, и кокетливо наряжаться, и поэтически держать себя; они предаются прозе жизни, скоро полнеют, пристращаются к утреннему дезабилье, забывают музыку, луну, стихи, мечту и т. д. Оттого до замужества почти каждая из них - ангел доброты, дева чудная, неземная, идеальная, Полина или Надина, а после замужества - солидная дама с весом в обществе, женщина с характером, Палагея Петровна и Надежда Алексевна. Тут есть и другая причина. Юность сама по себе есть уже поэзия жизни, и в юности каждый бывает лучше, нежели в остальное время своей жизни; женщины в особенности. Надо иметь слишком много глубины и силы в натуре, чтоб не охолодеть в прозе жизни, сберечь чувство и душу от холода действительности и сохранить юность сердца и в лета зрелости и в годы старости. Но такие натуры слишком редки, и поэзия юности слишком редко бывает ручательством за поэзию дальнейших возрастов. Брак есть решительная эпоха в жизни мужчины и еще более в жизни женщины: для обоих это - гроб поэзии и колыбель пошлой прозы и очерствения души и чувства. Автор "Параши" превосходно охарактеризовал эпитетом "довольного собой" целый разряд людей, особенно страшных и гибельных для благоуханной поэзии женственных существ. Люди разделяются не только на умных и на дураков: те и другие равно редки, и между ними занимает место огромный разряд пошлых людей. Эти люди по